Открыв второй дневник, я заметил нечто, что немедленно привлекло мое внимание. На первой же странице он ввел в свой круг Хелен Уикем и Мэри Хопсон. Наконец-то я установил прямую связь между дневниками и списком из письма.
– Адриана! Послушайте-ка: «Сегодня Хелен Уикем, с которой я работал несколько лет, впала в субгностическое состояние. Это большая удача, потому что мне придется потерять Клэр, которую выписывают по настоянию ее родственников, несмотря на мои возражения». Далее он говорит, что она очень перспективна. Затем добавляет: «Я уверен, что и Мэри Хопсон вскоре будет готова». Подождите минуту. – Я быстро пробежал глазами страницы, возможно пропуская важные факты, пока не увидел следующее упоминание о Мэри:
18 февраля 1908. Как и все остальные, Мэри жалуется на то, что чувствует усталость и потерю ориентации в перерывах между сеансами. Я должен узнать причину. Как я и предполагал, сегодня она впала в субгностическое состояние всего за две минуты и на расстоянии шести дюймов. Еще больше воодушевил меня срок в тридцать две минуты. Прекрасное тело. Как и у многих других пациентов этого типа, ее величайший страх и глубочайший источник чувства вины и отчаяния лежат в сексуальной сфере. Отрицание и очернение нашим обществом женской сексуальности ведет к довольно распространенной невротической депрессии. Применил легкий ожог.
В нормальной ситуации я бы старался облегчить ее чувство вины. Сейчас, конечно, я буду усиливать его несколькими способами, включая сексуальную активность. У Хопсон нет семьи, и мне не грозит опасность потерять ее. Я глубоко сожалею, что К. уходит. Я больше не смогу с ней работать. Надеюсь, что она никогда не восстановит в памяти мои эксперименты, когда покинет нас. Это существенная опасность, которую я не должен упускать из виду. Такое серьезно угрожало бы моей работе. Исследования такой значимости нельзя прерывать, позволяя объектам эксперимента покидать занятия.
– «Прекрасное тело»? И он часто отпускает такие комплименты, Чарльз? – с возмущением спросила Адриана.
– Весьма часто. Иногда он особо отмечает грудь. Но никогда не описывает интимных подробностей, хотя, если я правильно понимаю, он определенно имел с пациентками сексуальные отношения какого-то рода.
– А сколько ему было в тысяча девятьсот восьмом году?
– По словам Артура, ему было около восьмидесяти, когда он умер в следующем году. Несмотря на возраст, он, видимо, проявлял большой интерес.
– А что еще там говорится, Чарльз? Как вы думаете, это он убил Клэр?
– Он, конечно, переживал из-за ее ухода, но я не понимаю, как он мог это сделать.
Я пробежал еще несколько повторяющихся пассажей о практике с пациентами и дошел до следующего описания, которое, по моим предположениям, относилось к Хелен Уикем.
– Он пишет о Хелен Уикем… расстояние больше фута… дольше часа… и никаких описаний прекрасного тела, – сказал я.
– А у нее было прекрасное тело, Чарльз?
– У нее было необыкновенное тело, – тихо проговорил я.
– Как печально, Чарли! Правда? Как же вышло, что она закончила свою жизнь в Холлоуэй? – вслух размышляла Адриана.
– Как бы то ни было, я готов поспорить, что началось это здесь, в дневниках, с Гассманом, – ответил я.
Пока Адриана открывала консервы, я несколько минут читал почти в полной тишине, периодически выкрикивая что-нибудь интересное:
– М. X…три фута… три часа… целый час ходила по территории больницы… X. У…два фута… два часа… обнаженная в кабинете… так и не говорит.
– «Обнаженная в кабинете»! – фыркнула Адриана, передавая мне чашку похлебки и тонкий ломоть хлеба.
Она все еще качала головой, когда уселась в кресло с чаем и бутербродом в руках.
Потягивая бульон, я вдруг подумал, что дневник вновь сосредоточился вокруг четверых пациентов, входящих в тайный круг Гассмана, и я знал, по крайней мере видел их всех. Понятно, я не найду здесь упоминаний о Лизе Анатоль или Роберте Стэнтоне, поскольку ни один из них не знал Гассмана.
– Эти люди – те, кто еще жив, – могут ли и теперь быть связаны друг с другом каким-то способом спустя четырнадцать лет после его смерти?