— Мне мало известны все эти вещи, поэтому я просто приказал своему агенту по закупкам поехать и купить все, что требуется молодому расцветающему художнику. Здесь где-то есть даже берет. — Он стал рыться в коробке, пока не нашел его. Затем взял это черный берет и надел его мне на голову. Я рассмеялась.
— Видишь? Я уже заставил тебя смеяться. — Потом повернул меня к зеркалу. — Черный — это твой цвет, Энни. Уже почувствовала вдохновение?
Да. Уже сам вид в этом берете вызвал во мне чувства, о которых я почти забыла. Искусство наполняло мою жизнь внутренней радостью и значимостью, как ничто другое. Я не представляла, как сильно мне его не хватало. Авария и ее последствия отделили меня от людей и вещей, которые я любила, особенно от занятий искусством. Может, это было еще одной, но более существенной причиной, по которой я до сих пор чувствовала себя неполноценным человеком. Меня пугали мысли о том, что вся эта печаль и трагедия сделали меня неспособной выразить свои глубочайшие чувства и вдохновение и создать что-либо действительно прекрасное. Что, если я поднесу кисть к холсту и передо мной так и останется лишь пустое, белое как снег поле?
— Я не знаю, Тони.
— Ну, ты попробуй, хорошо? По крайней мере, попробуй. Обещаешь?
Я колебалась, глядя на него с надеждой.
— Договорились? Ты обещаешь?
— Я попробую, Тони. Обещаю.
— Вот и хорошо. — Он хлопнул в ладоши. — Я оставляю тебя с твоей работой. Через пару дней надеюсь увидеть нечто великолепное.
— Не ждите слишком многого, Тони. Я никогда не была настолько хорошим художником и…
— Ты слишком скромничаешь. Дрейк говорил мне о твоих рисунках. Он даже привез сюда одну из твоих картин.
— Правда? — воскликнула я.
— Она висит внизу в моем кабинете.
— Он ничего не сказал мне об этом. Какая картина?
— Та, с маленьким воробушком на магнолии. Мне она очень нравится. Надеюсь, ты ничего не имеешь против того, что он привез ее мне?
— Дело не в возражении… но Дрейк должен был сказать мне об этом. Он должен был спросить, — произнесла я с некоторым укором, хотя чувствовала себя польщенной и мне было приятно, что Дрейк так оценил мои занятия рисованием.
— Я попросил его привезти один из твоих рисунков, и он просто хотел угодить мне. Не надо слишком обижаться на него, — попросил Тони.
— Хорошо, Тони. Я не буду.
Он улыбнулся и пошел к выходу.
— Тони, — окликнул я.
— Да?
— Если Люк не позвонит до семи часов, я хотела бы, чтобы вы отвезли меня к телефону и дали возможность позвонить самой. Я не могу понять, почему он до сих пор не приехал и не ответил на наши письма и звонки. Должно быть, что-то случилось.
— Если что-то и случилось, Энни, то тебя подольше следует оградить от этого. Вот что я тебе скажу: если он не позвонит, я сам ему позвоню.
— Но вы только что сказали, что не сообщите мне ничего, если с ним что-то случилось.
— Я сообщу тебе. Обещаю.
— Тони, я хочу, чтобы здесь был поставлен телефон. Я не могу выносить этой изоляции. Пожалуйста, попросите доктора разрешить мне это.
Было видно, что Тони не понравилось слово «изоляция», но я не могла сдержаться. Именно так я себя чувствовала. Он поморщился.
— Я знаю, Тони, что вы делаете для меня все, что можете, и я высоко ценю это, правда. Но мне не хватает моих друзей и я скучаю по той жизни, которую вела раньше. Я молодая девушка, которая была готова вот-вот вступить в наиболее увлекательный период своей жизни. Я ничего не могу поделать со своим одиночеством, несмотря на то что вы и Дрейк оказываете мне столько внимания. Пожалуйста, поговорите с доктором, — взмолилась я.
Его лицо смягчилось.
— Конечно. Я уверен, что он согласится. Ты на пути к полному выздоровлению. Я это говорю вполне серьезно. Рисуй, хорошо ешь, отдыхай, и ты будешь на своих ногах быстрее, чем думаешь.
— Приходите сразу после того, как позвоните Люку. Он кивнул и ушел.
Некоторое время я молча сидела, думая обо всем, что произошло. Вероятно, Тони был прав… я не должна все время думать о своей болезни и этих печальных вещах. Он обещал избавиться от миссис Бродфилд немедленно. Но даже с внимательной, сочувствующей сестрой я все равно буду чувствовать себя в западне.
Тони может окружить меня самым дорогим оборудованием, приносить мне одну вещь за другой: телевизор, стереоаппаратуру и Бог знает что еще, и я тем не менее не стану счастливой. Я скучаю по моей комнате в Уиннерроу, по запаху простыней и подушек, по мягкому прикосновению пухового стеганого одеяла. Мне не хватало моих платьев и туфель, моих гребней и щеток.