| комиссии присудить за них научные премии. Три
| полета завершились в метеоритных роях. Четвертый -
| в районе кометы, все в ста астрономических
| единицах от Солнца. Метеоритные рои — это обычно
| остатки старых комет.
| В. Вы хотите сказать, что хичи питались кометами?
| Профессор Хеграмет. Они ели то, из чего
| сделаны кометы. Вы знаете, из чего они состоят?
| Углерод, кислород, азот, водород — те же самые
| элементы, что вы едите за завтраком. Я считаю, они
| использовали кометы как источник для производства
| пищи. Я считаю, что рано или поздно в районе комет
| будет обнаружена пищевая фабрика хичи, и тогда,
| может быть, никто больше не умрет с голоду.
— Боже, Зигфрид!.
— Я знаю, вам кажется, вы все прекрасно помните, — говорит он, правильно интерпретируя мое восклицания, — и в этом смысле я не считаю, что ваша память нуждается в стимулировании. Но в этом эпизоде интересно то, что вы тщательно скрываете все сферы ваших личных затруднений. Ваш ужас. Ваши гомосексуальные склонности...
— Эй!
— ... которые не являются ведущей тенденцией вашей сексуальности, Боб, но из-за которых вы тревожились больше, чем они заслуживают. Ваши чувства к матери. Огромное ощущение вины, которую вы чувствуете за собой. И прежде всего — женщина, Джель-Клара Мойнлин. Все это снова и снова повторяется в ваших снах, Боб, хотя вы не всегда можете это распознать. И все это присутствует в этом одном эпизоде.
Я гашу сигарету и осознаю, что курю одновременно две. «Не понимаю, при чем тут моя мать», — говорю я наконец.
— Правда? — Голограмма, которую я называю Зигфрид фон Психоанализ, поворачивается к углу комнаты. — Позвольте показать вам изображение. — Он поднимает руку — чистый театр, да и только, — и в углу появляется женская фигура. Видно не очень ясно, но женщина молода, стройна. Она сдерживает кашель.
— Не очень похоже на мою мать, — возражаю я.
— Нет?
— Ну, — великодушно говорю я, — вероятно, лучше ты не можешь. Я хочу сказать, что у тебя нет данных, кроме моего нечеткого описания.
— Это изображение, — мягко говорит Зигфрид, — составлено на основе вашего описания девушки Сузи Эрейра.
Я зажигаю новую сигарету с некоторым трудом, потому что руки у меня трясутся. «Ну и ну! — говорю я с искренним восхищением. — Снимаю перед тобой шляпу, Зигфрид. Конечно, — говорю я, испытывая легкое раздражение, — Сузи была, о Боже, всего лишь ребенком. И теперь я вижу, что некоторое сходство есть. Но возраст не тот».
— Боб, — спрашивает Зигфрид, — сколько лет было вашей матери, когда вы были маленьким?
— Она была очень молодой. — Немного погодя я добавляю:
— Кстати, выглядела она гораздо моложе своего возраста.
Зигфрид дает мне возможность посмотреть еще немного, затем снова взмахивает рукой, и фигура исчезает, а вместо нее внезапно появляется изображение двух пятиместников, соединенных шлюпками: они висят в пространстве, а за ними... за ними...
— О, Боже, Зигфрид! — говорю я.
Он ждет.
Что касается меня, то он может ждать вечно; я просто не знаю, что сказать. Мне не больно, но я парализован. Я ничего не могу сказать и не могу двинуться.
— Это, — начинает он негромко и очень мягко, — реконструкция двух кораблей вашей экспедиции в непосредственной близости от объекта НН в созвездии Стрельца. Это черная дыра или, более точно, сингулярность в состоянии чрезвычайно быстрого вращения.
— Я знаю, что это такое, Зигфрид.
— Да. Знаете. Из-за этого вращения относительная скорость того, что называется порогом событий сферы разрывности Шварцшильда превышает скорость света, и потому объект не является на самом деле черным: его можно видеть в так называемом излучении Черенкова. Именно поэтому, а также из-за необходимости изучить другие аспекты сингулярности, ваша экспедиция и получила гарантированную премию в десять миллионов долларов, которые, вдобавок к различным дополнительным выплатам, и составляют основу вашего теперешнего состояния.
— И это я знаю, Зигфрид.
Пауза.
— Не скажете ли, что еще вы об этом знаете, Боб?
Пауза.
— Не знаю, смогу ли я, Зигфрид.
Снова пауза.
Он даже не побуждает меня попробовать. Он знает, что ему этого не нужно. Я сам хочу попробовать и начинаю подражать его манерам. Есть тут что-то такое, о чем я не могу говорить, что-то пугающее меня до мозга костей: но, помимо этого главного ужаса, есть нечто, о чем я могу говорить, и это нечто — объективная реальность.
— Не знаю, хорошо ли ты разбираешься в сингулярностях, Зигфрид.
— Может, вы будете просто говорить, как будто я знаю, Боб.
Я откладываю сигарету и зажигаю новую.
— Ну, — начинаю я, — ты знаешь, и я знаю, что если бы ты действительно хотел знать, то где-то в банках информации есть все сведения о сингулярностях, и там информации больше и она гораздо точнее, чем у меня... Дело в том, что черные дыры — это ловушки. Они искривляют свет. Они искривляют время. Если попадешь туда, вырваться невозможно. Только... только...
Немного погодя Зигфрид говорит: «Если хотите поплакать, плачьте, Боб». Поэтому я вдруг осознаю, что это и делаю.
— Боже! — говорю я и прочищаю нос в одну из тряпок, которые он заботливо держит у матраца. Он ждет.
— Только я выбрался, — говорю я.
И тут Зигфрид делает то, чего я никак от него не ожидал: он шутит. «Это, — говорит он, — совершенно очевидно, потому что вы здесь».
— Я чрезвычайно устал, Зигфрид, — говорю я.
— Да, я знаю, Боб.
— Я бы хотел выпить.
Щелк.
"Только что за вами открылся шкаф, — говорит Зигфрид.
— В нем очень хорошее шерри. К сожалению, вынужден сказать, что оно сделано не из винограда; служба здоровья не позволяет такую роскошь. Но не думаю, чтобы вы почувствовали, что оно сделано из природного газа. Да, и к нему добавлено немного ТГК (тетрагидроканнабинол, лекарственное средство, которое готовят из марихуаны. — Прим, перев.) для успокоения нервов".
— Святый Боже! — говорю я, уже исчерпав всю свою способность удивляться. Шерри, как он и сказал, очень хорошее, и я чувствую распространяющуюся внутри теплоту.
— Ну, хорошо, — говорю я, поставив стакан. — Ладно. Когда я вернулся на Врата, экспедицию уже объявили погибшей. Прошел почти год сверх срока. Ведь мы были почти внутри горизонта событий. Ты разбираешься в растяжении времени?.. Ну, неважно, — говорю я, прежде чем он может ответить, — вопрос риторический. Хочу сказать, что произошло то, что называется растяжением времени. Вблизи сингулярности происходит временной парадокс. По нашим часам прошло 15 минут, а по часам Врат... или любым другим часам в нерелятивистской вселенной — почти год. И...
Я наливаю себе еще, потом храбро продолжаю:
— И если бы мы приблизились еще, то двигались бы все медленней и медленней. Медленней, и медленней, и медленней. Чуть ближе, и пятнадцать минут растягиваются на десятилетие. Еще чуть ближе — и на целое столетие. Мы были близко. Мы были почти в западне, все мы.
Но я выбрался.
Я вспоминаю кое-что и смотрю на часы. «Говоря о времени. Я уже на пять минут превысил свое время».
— У меня сейчас нет других сеансов, Боб.
Я смотрю на него. «Что?»
Мягко: «Я очистил свое расписание перед встречей с вами, Боб».
Я не говорю снова «Святый Боже», но, несомненно, думаю. «Я чувствую себя прижатым к стене, Зигфрид!» — сердито говорю я.
— Я не заставляю вас оставаться дольше. Боб. Я просто говорю, что у вас есть выбор.
Я обдумываю это некоторое время.
— Для компьютера ты поразительно умен, Зигфрид, — говорю я. — Ну, ладно. Видишь ли, если нас рассматривать как одно целое, мы не могли вырваться. Наши корабли были пойманы, они зашли далеко за пункт возможного возвращения, и у нас всех просто не было выхода. Но старина Дэнни А., он умный парень. И он все знал о лазейках в законах. Как одно целое, мы были обречены.