— Дождь будет. Он вот-вот начнется. Где же ваши фрейлины?
Каролина кивнула в сторону лестницы.
— Они остались там. Гроза страшит их. А кроме того, я хотела остаться с тобой наедине.
Роланд промолчал. Каролина следила за вспышками молний и прислушивалась к раскатам грома.
— Я боялась грозы, когда была маленькой, — сказала она наконец. — И папа в такие вечера успокаивал меня, говоря, что это боги на небесах играют в мяч.
Роланд взглянул в ее прекрасное лицо, озаренное светом факела, и улыбнулся:
— А мой отец говорил, что они воюют.
Внезапно Каролина повернулась к нему лицом и с грустной улыбкой проговорила:
— Роланд, ты был прав тогда. Горе ослепило меня, и я просто не желала верить в очевидное. Паг был первым, кто внушил мне, что на свете нет ничего вечного. Что жить прошлым и лишать себя настоящего глупо и грешно. — Она слегка склонила голову и задумчиво продолжала: — Вот так было и с моим отцом. Он не смог оправиться от горя после смерти мамы. Знаешь, ведь я помню его совсем другим, хотя, когда это случилось, я была очень мала. Пока мама была с нами, он часто шутил и смеялся. Смех его был задорным и жизнерадостным. Лиам очень похож на прежнего папу. А после… словом, он вдруг стал таким, как Арута. Он и теперь иногда смеется, но в смехе его звучит горечь.
— И насмешка.
Каролина кивнула:
— Да, и насмешка. А ты тоже это заметил?
— Не только заметил, но и заговорил об этом нынче утром с Арутой. Мы с ним обсуждали Мартина…
Каролина вздохнула:
— Понимаю. Мартин, пожалуй, из того же теста, что и папа, и Арута.
Роланд склонился к ней и с надеждой прошептал:
— Но ведь ты пришла сюда не затем, чтобы говорить о своем брате и Мартине?
— Нет, я пришла, чтобы попросить у тебя прощения. Я вела себя дурно. Я две недели делала вид, что не замечаю тебя, а ведь ты вовсе не был виноват передо мной! Ты сказал мне правду, и я должна была не винить, а благодарить тебя за это!
Роланд растерянно пробормотал:
— Нет, Каролина, ты не напрасно сердилась на меня. Я вел себя грубо и неуклюже, как последний мужлан. Мне следовало пощадить твои чувства!
— Брось, Ролалд! — с горячностью возразила принцесса. — Ты поступил со мной, как настоящий, верный друг. Ты сказал мне правду, а вовсе не то, что я в тот момент желала услышать. Ведь это далось тебе нелегко. Правда? Если учесть, что… что я тебе не безразлична. — Она подняла глаза к грозовому небу. — Когда я узнала, что Паг попал в плен, мне показалось, что настал конец света, что в мире больше не осталось радости, надежды, любви…
Роланд с невеселой усмешкой процитировал:
— «О первая любовь, горьки твои плоды».
Каролина улыбнулась:
— Да, так принято считать. Но ведь и ты чувствуешь то же самое, правда?
Роланд с напускной беззаботностью ответил:
— Пожалуй, да. Примерно то же самое.
Она положила руку ему на плечо:
— Никто из нас не властен над своими чувствами, Роланд.
Сквайр тяжело вздохнул:
— К сожалению, это так!
— Мы с тобой навсегда останемся друзьями! Ты согласен, Роланд?
В ее голосе было столько теплоты и искреннего участия, что Роланд не мог не согласиться на это предложение, хотя всегда мечтал о гораздо большем. Каролина, как прежде, пыталась внести в их отношения полную ясность, но теперь она вела себя гораздо мягче и деликатнее, чем в минувшие годы, когда была вздорной, надменной девчонкой. Ее прямодушие заставило Роланда по-иному взглянуть на то, что связывало его с принцессой. Он был разочарован тем, что она не отвечала на его чувства. Но Каролина по крайней мере не лукавила с ним. «Искренняя дружба лучше, чем притворная любовь», — сказал он себе, а вслух проговорил:
— Согласен. Я всегда буду тебе преданным другом, Каролина.
Она обняла его за плечи и спрятала лицо на его груди. Роланд погладил ее по пушистым темным волосам. Каролина прошептала:
— Отец Тулли говорит, что любовь зачастую обрушивается на человека внезапно, как ураган с моря, но порой она вырастает из семян дружбы и доверия.
— Я буду надеяться на то, что мне удастся когда-нибудь взлелеять эти ростки в твоей душе, Каролина. Но если это мне не суждено, я навсегда останусь самым верным из твоих друзей.
Они долго стояли обнявшись, и каждый своим нежным участием старался развеять тоску и скорбь другого. Роланд и Каролина были так поглощены друг другом, что не замечали ни бушевавшей вокруг грозы, ни крупных дождевых капель, которые уже начали срываться с неба, ни корабля, направлявшегося в гавань и освещаемого частыми вспышками молний.
Штормовой ветер трепал флаги, которые украшали наружные стены замка. Трещины и выбоины мощеного двора быстро заполнялись водой, образуя многочисленные лужи. Мокрые булыжники блестели в колеблющемся свете факелов.
Двое мужчин, стоя на верхней галерее у одной из башен, вглядывались в темную даль.
На секунду в небе блеснула молния, и воин взволнованно выкрикнул:
— Вы видели, ваше высочество?! Корабль! Вон там, чуть южнее скал. И он идет к берегу! — солдат указал рукой в направлении гавани.
Арута вгляделся в темноту.
— Я ровным счетом ничего не вижу! — посетовал он. — Ведь там темнее, чем в душе у служителя Гьюисвана!
При упоминании имени бога убийцы солдат в ужасе вздрогнул и провел ладонью по лицу.
— На сигнальной башне нет огня! — сказал Арута. — Или он просто не виден отсюда?
— Как же, ваше высочество! Виден, когда зажжен. А теперь он не горит!
При следующей вспышке молнии Арута отчетливо разглядел силуэт парусника на фоне разбушевавшегося моря.
— Маяк Лонгпойнт должен быть зажжен! — крикнул он, бросаясь к ступеням. — Иначе судно разобьется о скалы!
Сбежав во двор, он велел одному из дежуривших у ворот стражников прислать к нему двух воинов из казармы и распорядиться на конюшне, чтобы им оседлали лошадей. Стражник бегом бросился выполнять поручение. Пока Арута стоял у ворот, дождь прекратился. В воздухе повеяло прохладой и свежестью. Через несколько минут к принцу размашистой походкой подошел Фэннон.