Словно почувствовав это, американец резко отвернул в сторону, и лодка нырнула в глубину.
Американская подлодка «Аугуста»
Старпом с ужасом смотрел на своего шкипера. Недаром его считали непредсказуемым. Да нет, он же просто сумасшедший маньяк! Чего он хочет?! Какие инструкции он получил из Норфолка? Неужели и там все сошли с ума?!
— Убрать перископ! Лево на борт! Глубина сто метров! Самый полный вперед! — смертельно бледное лицо Вон Сускила и невидящие глаза более всего поразили тех, кто был рядом.
— Чего уставились?! Выполняйте! — голос сорвался на крик, и все операторы отвернулись и вжали головы в плечи, одновременно выполняя команды. Только старпом продолжал в упор смотреть на своего командира.
— Вы что-то не поняли, старший помощник? — прошипел командир.
— Да, сэр! То есть нет, сэр! Я все понял! — старпом тоже не выдержал его взгляда и уставился в палубу.
— Так-то лучше… — Казалось, Вон Сускил успокоился и вдруг снова взвился:
— Здесь командир я, и только я! И я ни перед кем не собираюсь отчитываться! Даже перед президентом! И тем более перед вами! И только мне доверено руководить операцией! Только мне! Ваше дело — выполнять мои приказы и молчать! Надеюсь, все меня поняли?
Молчание офицеров следовало считать полным согласием и безропотным подчинением. Жаль, что на борту не было замполита или особиста. Остановить шкипера было некому.
«Аугуста» стремительно уходила прочь от советской субмарины, но лишь для того, чтобы занять новую позицию для слежения. Или атаки?
«В случае оставления советской лодки ее экипажем быть готовым высадить группу захвата на ее борт с целью последующей буксировки в Норфолка,» — таковы были последние инструкции.
Если Вон Сускил рассчитывал напугать советского командира, то жестоко ошибся. Скорее он достиг обратного эффекта.
К-219, 5 октября, 01.40
Огромный солнечный диск, превратившийся к вечеру из золотого в багровый, неумолимо садился в океан. Британов нажал тангенту вызова на миниатюрной рации и вызвал на связь капитан-наставника.
— Говорит командир единицы. Лев Яковлевич, предлагаю отложить буксировку до рассвета. Как вы считаете?
— Это разумно, командир. Я согласен. Высылаю вельбот за вами и вашими людьми. У меня на борту обсудим детали буксировки. Как поняли?
— Понял вас. Но я остаюсь на лодке. Детали обсудите с моим старпомом.
— Добро. Кто останется с вами на борту?
— Никого. Я не могу и не хочу рисковать своими людьми. Прошу ваших указаний для всех судов: займите позицию вокруг лодки на десять-пятнадцать кабельтов. Прикройте меня.
— Обязательно прикроем. Но… оставьте на борту хотя бы пару человек.
— Нет. В случае чего я дам красную ракету.
— Хорошо. До связи.
Старый капитан давно бросил курить, но сейчас машинально протянул руку за сигаретой, глубоко затянулся и, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Он мужественный человек.
— Да, несомненно. Но Москва настоятельно рекомендует оставить аварийную партию на лодке.
— Москва далеко. Он потерял уже четверых и не хочет рисковать больше ни одним. Он знает, что делает. Сколько времени прошло после взрыва?
— Почти двое суток.
— И где же их самолеты? Без средств защиты внутри лодки делать нечего.
— Москва обещала прислать их завтра утром.
— Хорошо. Будем надеяться, что хоть это они сделают.
На фойе заката с капитанского мостика был хорошо виден стремительно бегущий к неподвижной лодке спасательный вельбот. Южная ночь накрывала море. Она была одинаковой для всех — и для русских, и для американцев. И те, и другие настороженно ожидали продолжения поединка. Тяжелее всех было Британову — ему угрожали взрывом свои ракеты и внезапное нападение американцев для захвата лодки.
Именно поэтому командир долго стоял на мостике, чтобы до наступления темноты все видели — он на борту, а значит, продолжает командовать. Это его корабль. И вместе с ним в отсеках несут свою последнюю вахту еще четверо. Петрачков. Харченко. Смаглюк. Преминин.
Ты спрашиваешь, почему я не ушел с лодки? Да оставь я ее хоть на несколько часов, американцы тут же постарались бы высадиться и захватить ее как брошенный корабль. И тогда, и сейчас я просто уверен в этом. Почему оставался один? Я не хотел рисковать другими. Не имел права.