Но главное (на что указывает Линн Филлипс) - подобные законы ничего не дают для удовлетворения потребностей в любви и совете, в экономической автономии, в уважении, социальном статусе или сексуальной субъектности, которые могут толкать некоторых девочек на такие связи, не исправляют они и возрастное и гендерное неравенство, которое не позволяет этим девочкам на равных вести со своими партнерами переговоры о безопасном сексе, беременности или деньгах и делает их уязвимыми перед домашним насилием и одиночеством.
В случае Дилана, Хезер и их семей трудно вообразить себе, что именно, если вообще что–либо, дало применение закона.
И справедливость ни для кого
[Прим. перев.: «и справедливость для всех» — слова из утвержденной Конгрессом клятвы на верность флагу США.]
Золотой осенью 1997 года Дилану Хили вынесли приговор — сначала в здании федерального суда, а на следующий день в суде штата, в краснокирпичном судебном комплексе столицы штата Провиденса. Осужденный сидел в тонких ножных кандалах и оранжевом тюремном комбинезоне, выглядя скорее ошеломленным, нежели кающимся, в то время как секретарь суда оглашал длинный список обвинительных вердиктов и наказаний подобно средневековой католической ектенье, объявляя каждый отдельный акт «фелониального сексуального нападения на несовершеннолетнюю» с соответствующим периодом епитимьи. Дилан получил от двенадцати до двадцати четырех лет тюрьмы по шестнадцати штатным обвинениям, включая двенадцать обвинений в фелониальном сексуальном нападении, плюс по двум федеральным обвинениям в пересечении границ штатов с целью заняться сексом с несовершеннолетней — на основании Акта Манна, принятого в 1915 году на гребне паники «белого рабства». После оглашения каждого пункта обвинения и наказания судья просил осужденного подтвердить, что тот понял суть вынесенного по его делу решения.
Он понял — буквально, во всяком случае. Но заявление Дилана, которое за него огласил адвокат, говорило скорее о трагедии эмоционального нездоровья и незрелости, нежели о преступном злом умысле, более о незаконнорожденной любви, чем о криминальном неправомерном поведении. «Я принимаю полную ответственность» — так начиналось заявление, в котором подчеркивалось, что оно не имеет своей целью «оправдать или преуменьшить» преступления Дилана. Но, рассказывая о своих детстве и юности, отравленных невыносимой робостью и одиночеством, искупленных девочкой, которая «дала мне возможность почувствовать себя таким счастливым, каким я не чувствовал себя никогда, [и] принесла радость в мою жизнь», он не казался осознавшим тот моральный урок, который должно было преподать его наказание. Более того (стратегическая оплошность, допущенная вопреки совету адвоката), казалось, что Дилан признаётся в том, что сделал бы это снова. По мере того как росли препятствия к тому, чтобы они с Хезер были вместе, по его собственному признанию, росла и его одержимость: «Я любил ее без ума и бежал с той, которую любил».
Первые пять лет и четыре месяца заключения Дилана послали отбывать в федеральную исправительную тюрьму усиленного режима Рей–брук в Адирондакских горах штата Нью–Йорк. Его сокамерник, который застрелил человека, отбывал меньший срок и имел более низкую «классификацию опасности», чем Дилан. Когда я навестила его в тюрьме, было ясно, что Дилан по–прежнему без ума от Хезер. Этот обычно неразговорчивый молодой человек говорил четыре часа подряд, и всё большей частью о ней. Несмотря на то что лекарства, которые он принимал, несколько умерили его одержимость, он не отказался от своего высоко–романтического понятия о любви, которая, в конце–то концов, и есть одержимая любовь. Его мать говорила мне, что в тюрьме он читает, в основном, книги самопомощи. Но когда я спросила его самого, он сказал, что его самая любимая книга всех времен — «Грозовой перевал» Эмили Бронте, которую он прочитал дважды. «Она начинает просто бредить, так она влюблена в него, — описывал он героиню романа Кэти Эрншо, чья любовь к цыгану Хитклиффу была почти демонической. — Она говорит, что будет ждать его всегда, даже несмотря на то, что он не слишком хороший парень — да он, можно сказать, просто злодей. — Тут Дилан слегка ухмыльнулся, наверное, сравнивая свою собственную неидеальную репутацию с чудовищностью этого литературного персонажа. — Даже если она умрет, смерть не остановит ее любовь; она будет его ждать». На протяжении нашей беседы Дилана будто несло от прикованной ко дну депрессии (он сообщил мне, что находился под особым наблюдением в связи со склонностью к суициду) к мечтательности без якорей. Он объяснил свой план: найти другого адвоката, который добьется отмены запрета на его общение с Хезер и сокращения срока заключения. Когда он выйдет, она будет уже в том возрасте, когда они смогут пожениться.