Конечно, как и юный Августин, современный тинейджер обычно не думает так далеко вперед. Когда не срабатывает ни кнут, ни пряник (болезни и смерть кажутся невероятными, а будущее счастье призрачным и отдаленным), должно быть какое–то более сладкое, более непосредственное обещание, которым можно помахать прямо перед подростковым носом. Адвокаты целомудрия придумали золотое колечко, которое блестит как для ребят, так и для их родителей: «свобода».
«Половое воздержание в подростковом возрасте дает свободу развить уважение к самому себе и к окружающим, использовать свою энергию для достижения жизненных целей, для творческого выражения собственных чувств, для развития необходимых навыков общения, умения ценить самого себя, для достижения финансовой устойчивости перед обзаведением семьей и для установления большего доверия в браке», — пишет MISH. Одна из версий «Sex Respect» имеет подзаголовок «Выбрать истинную половую свободу». А «Teen–Aid» утверждает: «Оставляя секс на потом, ты получаешь свободу».
Единственная «свобода», оставленная в этих текстах для скепсиса, — это «репродуктивная свобода», которую авторы «Teen–Aid» поместили в кавычки и, отмечая феминистское происхождение этой идеи, перечисляют ее в списке «мифов добрачного секса», которым школьников призывают бросать вызов. («Подумай: Кто каждый месяц с беспокойством ждет очередного менструального цикла? Чей образ жизни круто изменен?») «Мужчинам» дают указание хорошенько взвесить: «Где свобода в том, чтобы беспокоиться, не забеременела ли девушка?» Как и обычно в «преподавании воздержания», гендерно–нейтральные «тяготы секса» признаются, но требования гендерного равенства отвергаются, даже опорочиваются — здесь подразумевается, что феминистки борются за «пирог в небе» (pie in the sky — в английском языке символ глупой, несбыточной мечты; ср. «журавль в небе») и что для «мужчин» самое благоразумное — соблюдать свою патерналистскую обязанность перед «девушками» путем уважения их чистоты.
Идея свободы, парящая, словно ария над остинато сексуальной опасности, была блестящим рекламным ходом, резонирующим с одной из главных тем американской истории и рекламы. Свобода может означать что угодно — от всеобщего избирательного права до двадцати семи сортов напитка Snapple, а несвобода — что угодно от рабовладения до дискомфорта, испытываемого от недостаточно тонких гигиенических прокладок. Но, как говорила женщинам, чьи жизни были посвящены производству детей для правящих классов, тетушка Лидия в дистопически–футуристическом романе Маргарет Этвуд «Рассказ служанки»: «Есть два вида свободы. Свобода на и свобода от». Имея в виду демократический, отмеченный равенством полов период, предшествовавший тоталитарной теократии, живо напоминающей ту, установить которую, вероятно, не отказались бы в Соединенных Штатах радикальные христиане, Лидия говорит: «В дни анархии — то была свобода на. Теперь же вам дают свободу от. Не недооценивайте ее». Рассказчица, хотя то и дело прячется за страх, который уже успела отчасти внушить ей защита тетушек, тоскует по сбивающей с толку, но пьянящей «свободе на».
Как и их литературные прообразы, самые умные из продавцов воздержания, видимо, понимают внутренним чутьем, что подростки разрываются между соблазнами этих двух видов свободы. Популярная культура тянет их к «свободе на» занятие сексом, их учителя предлагают им «свободу от» всех сексуальных и эмоциональных сует и неразберих, присущих взрослению, сами же школьники то находятся под впечатлением, то махают рукой на опасности, гиперболизируемые в «воздержательных» учебных программах. Подобно рекламе, которой приходится постоянно наращивать свою завлекательность, чтобы на нее продолжали обращать внимание при все растущем обилии прочей рекламы, «воздержателям» приходилось делать секс все страшнее и страшнее, а целомудрие в то же время все слаще и слаще. Игнорируя прочую информацию об удовольствии, которую могло бы предложить хорошее сексуальное образование, страх и свобода имели шанс в напряженной и долгой борьбе с подростковым вожделением.
Семейная жизнь
Если детям воздержание предлагает свободу от взросления, то родителям оно предлагает не менее невозможный побочный продукт: свободу от того чтобы видеть, как дети взрослеют. Это обещание полностью созвучно тому, чего консервативные родители хотят для себя и своих детей, и иногда оно выполняется, по крайней мере частично. Женщина, с которой я познакомилась на съезде консервативной христианской организации «Озабоченные женщины за Америку», рассказала мне, что «кризисная беременность» ее пятнадцатилетней дочери в конечном итоге оказалась «благословением». Отрекшись от своей сексуальной связи и дав обет «вторичной девственности», девочка воссоединилась с семьей. В послеродовой период, перед тем как отдать ребенка на усыновление, она проводила время с матерью, ходя с ней по магазинам, разговаривая и молясь; она играла со своими сестрами, каждую неделю ходила в церковь с отцом. В прямом смысле слова еле держащаяся на ногах, оторванная от тех удовольствий, которые тянули ее к ее бойфренду и прочь от семьи и церкви, она была «закинута» обратно в детоподобную зависимость и благодарность — ровно в том возрасте, в котором иначе могла бы с презрением отвергнуть движимые лучшими побуждениями настойчивые просьбы родителей, чтобы отправиться в самостоятельный полет.