— Давай к делу, не бубни. У тебя товар — у меня клиент. По рукам и расходимся — меня рейд ждёт, скоро полночь. Да и тебе победа не помешает…
Он оборвал меня на полуслове.
— Какой рейд, нуб? При переходах выкидывает даже из группы, а тут целый рейд. Теперь ты у нас потеряшка.
— Что же ты сразу не сказал? — я поискал рукой пульт, чтобы включить телевизор перед глазами. — Нужно вернуться. Парни нервничать будут, особенно Молния…
— Стой!
Но я уже замер. Двери здания открывались.
Широкие двери старого дома раскрылись с протяжным скрипом, будто с трудом вырываясь из вековой дремы. Петли застонали, словно из глубины гнилого дерева вырвался голос прошлого — глухой, обречённый, затхлый.
Из темноты, где стены заросли мхом, а окна не знали стекла, вышла старуха. Она ступала медленно, будто каждое движение требовало от неё древней воли, что удерживала мир на грани распада. Из-под потрёпанного капюшона свисали тонкие пряди седых волос, спутанных, как паутина в заброшенном углу. Лицо её было серым, как зола, исчерченным морщинами, напоминающими древние руны.
В костлявых пальцах она держала прялку — простую, деревянную, но с орнаментами, которые менялись при взгляде, словно дышали. Нить, исходившая из её пальцев, была тонкой, почти прозрачной — как морозный пар на ветру. И всё же в ней было нечто тяжёлое, тревожное. Она пряла неторопливо, с сосредоточенностью существа, которому ведомы судьбы.
Под её ногами скрипели доски крыльца, но звуки не разносились — будто дом поглощал всё живое. Ветер затих, лес замер, даже птицы не решались нарушить тишину.
Старуха остановилась у порога, подняла взгляд, и её глаза, выцветшие и мутные, смотрели сквозь время. Она продолжала прясть.
И каждый виток нити тянулся к чему-то далеко за пределами леса, вплетая в себя жизнь, смерть… и то, что между ними.
Как я пафосно зазвучал, аж мурахи по жопе? Какая-то старуха. Бот за небольшую зарплату отыгрывает ведьму, да что он знает о старости и страхе смерти? И зачем мне это представление? Я просто хочу вернуться к своим и выиграть этот чертов Ивент.
— Познакомься, нуб. Это наша девушка. Она тебе все пояснит. И не советую ей грубить. Герда тебя даже по игровым правилам отформачит, а будешь наглеть и в реале добъёт. Так что придержи свой язык, иначе извинениями не отделаешься.
— Но-но малыш, — проскрипела ведьма. — Не пугай коллегу. Можешь идти, дальше мы сами.
Она уже приблизилась и я слышал щелканье прялки и шорох нити. А еще запах старости — от меня наверное тоже так несло, а я не замечал.
— Точно? Этот нуб дерзкий и шустрый, хоть и безрукий.
— Зато богатый. Вам деньги нужны или как? Вали уже киллер, дай с бабулечкой нормально пообщаться. Как начнется вторжение Атаманши маякни, будь другом.
Они переглянулись мгновенно, думали что я не видел, но я просто виду не подал. Глаза молодые — прицел снайперский. Интересно, что их смутило и как на это реагировать? Пока я молчал.
— Ладно, нуб, не шали. Всё хорошо будет с твоим рейдом. Сами разберутся, если что — назначат нового эрэла.
Он не дал времени переспросить, очертил рукой круги растворился в открытом окне. Вот оно как работает. Ведьма взяла меня за руку. Осторожно коснулась запястья и потянула на себя.
— Пойдем, Крематорий. Пойдем в дом, а то увидит кто или услышит лишнее. Пойдём, не бойся, ты ведь не хочешь платную информацию подарить миру? Ты не хиппи?
О, боже ты мой. Ну веди, старуха.
Комната больше походила на нору или гнездо, чем на жилище. Каменные стены заросли мхом, и от сырости воздух казался тяжёлым, будто его можно было резать ножом. Из щелей в потолке сочилась вода, тонкими струйками капала в глиняные чаши, расставленные по углам — словно старуха собирала не дождь, а чужие слёзы.
Очаг в углу горел неровным, бледным пламенем. Дров там не было — только какие-то корни, похожие на скрюченные пальцы. Огонь не давал тепла, лишь отбрасывал длинные тени, и они извивались по стенам, повторяя движения самой старухи, будто подыгрывали её словам.
Вместо мебели — предметы, собранные будто с разных кластеров: треснувшее зеркало без рамы, глиняные кувшины с засохшими травами, деревянный ящик, покрытый чёрными рунами. Пол устлан старым половиком, изношенным до нитей; из-под него кое-где торчали обугленные кости.