Однажды на топких и низких бережках маленького озерка увидел многомиллионное скопление мушек-береговушек. Сколько их было здесь, сказать трудно. Они толпились тесными стайками. Иногда будто кто-то их беспокоил, они взлетали шумным облачком и почти сразу же садились. Над ними несколько раз пролетали ласточки, но береговушки не взлетали, будто зная, чем это может кончиться. Маленький жабенок польстился береговушками. Какая многочисленная добыча! И ринулся в озеро. Но мушки резво разлетелись перед ним, кое-кто не стал подниматься в воздух, просто отбежал в сторону. Ничего не поймал жабенок, всюду перед ним открывалось чистое пространство. Зато другой оказался хитрее. Залез в воду и, едва выглядывая из нее, застыл серым комочком. Не отличишь от бугорка земли. Изредка то одна, то другая мушка, не разглядев опасности, садилась на затаившегося охотника. Тогда изо рта жабенка мгновенно выскакивал липкий язык, и добыча отправлялась в рот.
На ночлег пришлось переставить машину и лагерь с берега Балхаша на ближайший высокий бугор, подальше от комариной напасти. Небо было чистое и ясное, но солнце зашло в темную полоску туч. Спать в палатке не хотелось, поэтому расстелили брезент и над ним натянули полога.
Темнело. Рядом с лагерем раздался какой-то незнакомый стрекочущий звук. Казалось, будто крупное насекомое, цикада или стрекоза, запутались в паутине и, пытаясь выбраться, трепещут крыльями. Я прошел десять, затем двадцать метров, а звук был все еще впереди. Наконец, будто нашел: стрекотание раздавалось из маленького кустика солянки. Присел на корточки, пригляделся. У основания растения сидел мой старый знакомый, странный и немного несуразный пустынный кузнечик-зичия, большой, толстый, с длинными корежистыми ногами-ходулями, совершенно бескрылый. Его массивный звуковой аппарат на груди был настоящей музыкальной шкатулкой. Толстый футляр его с короткими, но острыми шипами и бугорками, во время исполнения музыкального произведения, приподнимался, как крышка на рояле, и под ним показывалось что-то нежное розовое, извергающее громкие звуки.
Осторожно я взял кузнечика в руки, медлительного и грузного. Плененный певец не пытался вырваться из рук, будто не желая тратить лишней энергии ради своего освобождения и равнодушный к своей судьбе, но, очнувшись, выразил негодование длинной и громкой трелью и в дополнение к ней выпустил изо рта большую коричневую каплю желудочного сока. Осторожно опустил толстячка на прежнее место, и он принял это как должный исход нашего знакомства, пошевелил усами, зачем-то полизал лапки передних ног и, как ни в чем не бывало, вскоре же принялся прилежно распевать свои песни.
Ночь выдалась тихая и ясная, темно-фиолетовое озеро светилось под яркой луной и сверкало мелкими зайчиками. Но потом потемнело, нашли облака, чуть покрапал дождик, подул сильный ветер. Он вырвал из-под постели марлевый полог и стал его трепать, подобно флагу.
На рассвете мне почудилось, будто кто-то внимательно и долго разглядывает мое лицо маленькими глазками. Приподнялся, оглянулся, надел очки. Рядом с подушкой лежала фляжка с водой. На ней важно восседал кузнечик-зичия. Он не спеша размахивал своими черными усами, шевелил длинными членистыми ротовыми придатками, будто силясь сказать мне что-то на своем языке и, как показалось, внимательно разглядывал меня своими выразительными желтыми глазами. Сильный ветер слегка покачивал грузное тело кузнечика из стороны в сторону, но он крепко держался на своих толстых шиповатых ногах.