Целых полчаса продолжается путешествие, и вместе с осою пройдено около ста метров. Наконец оса взмыла в воздух, мелькнула темной точкой на небе и унеслась за гребень далекого бархана. С недоумением я провожаю ее глазами. Приходится ни с чем возвращаться к норе за вещами. Пожалуй, следует улечься возле норы поудобнее и приготовиться к ожиданию.
Проходит долгих и томительных два часа. Оса не появилась. Вечером я иду по своим полузасыпанным ветром следам и разыскиваю норку. Она по-прежнему пуста. Как объяснить странное поведение осы? Обычно помпилы готовят норку только когда найдут и парализуют добычу.
Начинаю размышлять, и тогда во мне заговаривают два противника. Один оптимист. Он легко строит догадки и готов поверить в каждую из них. Другой — пессимист, и опровергает домыслы оптимиста, как не подтвержденные точными доказательствами.
Все же оса помпила вначале выкопала норку, а потом отправилась искать добычу.
— Бывают же исключения даже в самых строгих правилах! — размышляет оптимист.
— Нет, это невозможно, — возражает пессимист, — обычно помпилы готовят норку только когда парализуют добычу, иначе может оказаться, что добычи нет поблизости.
Но тогда, наверное, оса стала готовить слишком далеко от добычи норку и на обратном пути заблудилась. Зачем же далеко готовить норку, когда всюду песок, и можно везде заниматься строительством?
И все же, пока оса волокла добычу, хотя бы даже издалека, ее мог кто-нибудь уничтожить.
Кому нужна невкусная оса, да еще и вооруженная жалом. Ей бояться некого. Не зря она носит такую заметную в пустыне черную одежду. Не могла же оса рыть норку ради развлечения, от избытка сил и здоровья. Тем более в прохладную погоду. К тому же, может быть, это была просто своеобразная тренировка. Тренировка хороша лишь та, которая легко достается. А тут вон сколько потрачено сил. Кроме того, оса прежде всего — рационализатор и за свою короткую жизнь не станет делать ничего лишнего. Экономия сил — главный закон всего живого. Противники никак не могут прийти к какому-либо решению, и поведение осы остается неразгаданным. Впрочем, они как будто соглашаются с одним из двух предположений: или оса уже использовала возможности откладки яичек, стала стара и теперь проявляет извращение инстинкта, или нет нигде для осы пауков, и вот она, бедная, удовлетворяя зов инстинкта, автоматически рыла землю.
Собираясь в обратный путь, я подумал о том, что неплохо было бы разрыть норку. Все равно оса уже не появится, и мое любопытство не будет преступлением. Я почти вырыл норку, как в ямку, выкопанную мною, вывалился типичный подземный житель, большая и толстая гусеница бабочки-совки. Несколько мгновений гусеница пролежала будто мертвая, и за это время в моей голове пронеслось несколько догадок. Гусеница перестала притворяться, развернулась и быстро поползла, пытаясь куда-либо спрятаться. Она была совершенно здорова. Говорят, что иногда молодой и неопытный врач, мало искушенный в сложных тонкостях своего ремесла, легче ставит диагноз болезни, чем опытный. Я искал особенное объяснение непонятного поведения осы. Загадка же так просто раскрылась. Помпиле не понравилась выкопанная ею норка, так как под землей она наткнулась на гусеницу совки. Поэтому она и бросила почти законченную работу.
Что же с ее добычей, если норка оказалась негодной? Возможно, цепь инстинктивных и последовательных действий друг за другом оказалась нарушенной, и проще было осуществить дело с самого начала.
У края люцернового поля, в небольшом понижении, во время полива скапливалась вода. На увлажненной земле разросся высокий бурьян, и рядом с выжженными солнечным зноем холмами это место заросло дремучими зарослями. Летом в этих зарослях жило множество черных степных сверчков, а вечерами отсюда неслись громкие песни шестиногих музыкантов. Сейчас в начале осени я увидел здесь черную дорожную осу-помпилу. Она тащила за усик совсем еще маленького черного сверчка. Видимо, в понижении с буйными зарослями сейчас появилось многочисленное поколение молодых сверчков, пришедших на смену уже отпевшим свои песни и закончившим жизненные дела взрослым.