Лицо у егеря красное, обветренное, губы потрескались, в болячках.
— Ветер, проклятый ветер! — жалуется он. — Сушит землю, сушит и человека.
Да, если бы не ветер, был бы сегодня теплый день, а так солнце заволокло прозрачными тучками. Поющая гора Калканов задернулась пылью. Ветер свистит в кустах саксаула и эфедры, тучи песка вьются по песчаному бархану, его гребень будто покрылся вьющимися кудрями. К вечеру ветер стихает, и тогда наступает изумительная тишина. Всю ночь не шелохнется наша палатка, только гора Поющая иногда ворчит и бормочет.
Утром встречает радостное солнце, синее небо, тишина и тепло. Наспех позавтракав, отправляюсь бродить по пустыне и ликую: сегодня первый самый теплый день, сегодня праздник пробуждения природы. Едва тронулся в путь, как ко мне прицепилась муха. Покрутится у лица, то сядет на шляпу, то на куртку. Я и мухе рад, все же что-то живое. Знаю ее хорошо даже по имени и отчеству. Это Musca lucina, очень похожая на домашнюю. Она тоже любит человека, хотя более свободный житель, нежели ее родственница, и может жить в поле сама по себе. Где-то она провела зиму в укромном местечке и сейчас неспроста ко мне прицепилась. Настойчивая, собирается прибыть на бивак. Там она найдет, чем полакомиться и уж наестся досыта, а потом, когда мы соберемся в путь, обязательно заберется в машину.
Пригревает. Становится даже жарко в теплой одежде. Приходится понемногу раздеваться. Природа оживает. Пробежал муравей бегунок. Проснулся! Под кустом саксаула бродят муравьи-тетрамориумы. Тоже проснулись. Промчался паук-скакунчик. В одном месте обосновалась семейка муравьиных львов, братья и сестры из одной кладки яиц, оставленной на зиму матерью, изрешетили песок крохотными воронками, ожидают свою первую добычу. От нее зависит успех всей жизни. Кому не посчастливится, не выживет, погибнет от голода. Чуть не наступил на ящерицу агаму. Вялая, греется на солнышке, принимает первые солнечные ванны. Песчаный тарантул открыл норку, аккуратно заплел ее стенки обоями из паутины, чтобы не обваливался песок. Норка крупная, хотя паучок молод и только к концу весны станет взрослым. Другая норка принадлежит совсем малышке тарантульчику. Странный разнобой в паучьем обществе! Вижу крохотную чернотелку. Она лежит на спине и судорожно вздрагивает ножками. Что с нею? Беру жука в руки, несу. Может быть, выбрался наружу из-под земли погреться после долгой зимней стужи? Но через полчаса у жучка отламывается один усик, хотя ножки продолжают по-прежнему подергиваться. Наверное, не греется чернотелка, а медленно умирает. На всякий случай прячу ее в коробочку, кладу поближе к телу в нагрудный карман.
Выбралась из песка на солнце замечательная ушастая круглоголовка, совсем сонная, холодная, безвольная. Слегка ее отогреваю, и тогда она разыгрывает чудесную сцену устрашения, загибает спиралью черный кончик хвоста, широко разевает большой рот и раскрывает по его краям длинные красные складки. Зрелище внушительное, не зная, поневоле испугаешься. Потом еще вижу чернотелку кверху ногами, но уже большую, другого вида. Тоже сучит ножками, движет челюстями. Странные сегодня чернотелки! Уж не гибнут ли они от сухости? Подношу каплю воды из фляжки ко рту. Не нужна чернотелке вода, не желает она пить. Может быть, жук так лечится под солнечными лучами от недугов, завладевших телом во время длительной зимней спячки? Глядишь, и выздоровеет!
Еще жарче греет солнышко, забегали от куста к кусту ящерички круглоголовки. Разыгрывается день, просыпается пустыня, просыпается в ней жизнь, сегодня удасться узнать много новостей. Но вдали над рекой появляется белая полоска пыли. Она растет, ширится, приближается. Качнулся безлистными ветвями саксаул, заметалась зеленая эфедра, налетел и сюда злой и холодный ветер, задернул горы мглою. Сразу замело песком воронки муравьиных львов, спрятались в свои гнезда муравьи, исчезли чернотелки, ящерицы, не стало и насекомых. Сильный порыв ветра унес от меня муху-спутницу, и мне жаль ее, привык к ней.