Но вот забавно! Возле роя самцов все время крутятся неутомимые стрекозы, описывая круги, лихие повороты и замысловатые пируэты. Неужели они кормятся комариками?
Нет, крохотные комарики не нужны крупным хищницам, ни одна стрекоза не влетает в рой, не нарушает его строя, не прерывает их нежную песенку, и вместе с тем этот рой будто чем-то их привлекает. Они не покидают роя ни на минуту, не нарушая его строя, вертятся возле него, почти рядом с ним все время, отлетая в сторону лишь на мгновение. Рой — будто центр боевых полетов стрекоз, этих воздушных пиратов. Непонятно ведут себя стрекозы. Вижу в этом одну из бесчисленных загадок моих шестиногих приятелей, и на нее сразу же зарождается разгадка маленькой трагедии. Но надо скорее вооружиться биноклем и, соблюдая терпение, много раз проверить разгадку, убедиться в ее правоте.
В бинокле весь мир сосредоточен на маленьком кусочке неба. Все остальное отключено и как бы перестает существовать. Да, я вижу маленьких ветвистоусых комариков, несмотря на буйную пляску каждого пилота, различаю их пышные усы, вижу и большеглазых хищниц-стрекоз. Им не нужны нежные комарики, они жадно хватают кого-то побольше, направляющегося к рою, без пышных усов. Сомнений нет! Разборчивые кулинары охотятся только на самок ветвистоусых комариков, привлекаемых песней самцов. Только они, крупные и мясистые — их лакомая добыча.
Быть может, даже коварные хищницы так бережно относятся к рою ради того, чтобы не рассеять это хрупкое сборище нежных музыкантов. Как бы ни было, рой неприкосновенен, он служит приманкой, возле него — обильное пропитание. И эта охота стрекоз, и песни самцов-неудачников, видимо, имеют давнюю историю и, наверное, в этом тугае повторяются из года в год много столетий.
Спадает жара. Ветер чаще приносит прохладу реки и рощи, а знойный и раскаленный воздух пустыни постепенно уступает прохладе. Смолкают цикады. Неуверенно защелкал соловей, прокричал фазан. Пора трогаться в путь. В последний раз прислушиваюсь к тонкому звону ветвистоусых комариков, и мне чудится в ней жалобная песня тысячи неудачников, бездумно влекущих на верную погибель своих подруг.
Долго я шел по извилистому ущелью, одному из самых больших в горах Богуты. Вокруг — громады черных скал, дикая, без следов человека местность, редкие кустики таволги, караганы и эфедры. Ущелье становится все уже, подъем — все круче. Царит тишина. Иногда налетает ветер, шумит в тростничках, и снова становилось тихо.
Ущелье без воды, без богатой растительности, не стоит терять время на его обследование и лучше возвратиться к биваку. Но за поворотом показалась пещера, небольшая, не более десяти метров. Она слегка поднималась кверху. После яркого солнца в ней темно. Осторожно ползу по острым камням. Неожиданно раздается тонкий нежный звон, потом будто кто-то бросил мне в лицо горсть песку. Еще не привык к темноте и ничего не вижу. Пещера продолжает нежно звенеть. Наконец различаю массу насекомых. При моем появлении они, такие чуткие, всполошились, поднялись в воздух и носятся из стороны в сторону. Взмахиваю сачком и выбираюсь обратно на солнце. На дне сачка копошатся нежные комарики с длинными ветвистыми усиками, «комарики-звонцы», как их называют в народе. Это они меня встретили звоном крыльев. Звонцы не могут жить без воды, их личинки развиваются в реках и озерах, и непонятно, как они, такие нежные и хрупкие, могли оказаться в этой голой каменной пещере, когда вокруг не менее чем за тридцать километров нет ни капли воды. Наверное, ветер занес рой комариков в это ущелье, и они, бедные, спасаясь от гибели, нашли здесь приют, временное пристанище, в котором не так сильно жжет солнце, и не столь губительна сухость воздуха пустыни.