Контакты с «гостями» у стажера Коробейщиковой установились самые душевные – за исключением Долорес Ивановны. С ней всякая душевность исключалась, потому что у этой, прости Господи, старухи Шапокляк на почве витцельзухт-синдрома душа полностью дистрофировала.
Конечно, работать здесь было труднее, чем в обычном домвете. Там все тебе рады, каждое твое появление – дар и праздник, а здешние старики в большинстве своем очень много о себе понимают и относятся к персоналу как к обслуге. Но ведь так, в сущности, и должно быть.
Старые люди имеют право важничать и принимать заботу как должное. Они находятся на заслуженном покое после долгой жизни, проведенной в трудах. Не было бы их, не было бы и нас, разве не так?
Ну а когда Вера все же уставала от вздорностей и капризов своих подопечных, то садилась за руль, врубала музыку и накручивала километраж по окрестным городкам.
Поездки по французским проселкам доставляли ей огромное удовольствие. Будто сошедшие с барбизонских полотен неяркие пейзажи – плавные холмы, ивы над прудами, зеленые шары омел на тополях и кленах – излучали мир и покой. В этом дремотном царстве не могло случиться ничего страшного. Здесь ничто не погибало раньше своего часа – ни деревья, ни звери. По полям не бегали, а будто прогуливались зайцы; на ветви сидела ленивая белка. Легко было представить, как проживешь здесь до восьмидесяти или девяноста лет, и мина никогда не ускорит своего тиканья, потому что ей не из-за чего будет взорваться.
Самообман, конечно. Человек так устроен, что, если поместить его в психически комфортную, абсолютно бесконфликтную среду, он начнет генерировать стрессовые ситуации из-за ерунды.
Как-то в июле у Веры в голове ударили нешуточные тамтамы практически без повода. Сбегала по лестнице, оступилась и чуть не грохнулась, еле ухватилась за перила. В Москве бы вскрикнула или чертыхнулась и помчалась себе дальше, а здесь от расслабленного житья ого-го как прихватило. Минут пятнадцать в себя не могла придти, только глубинным дыханием и спаслась.
Аневризма тут как тут, дожидается своего часа. Ну и бес с ней, пусть дожидается.
С другой стороны, если б не этот маленький казус, не получилось бы хорошего разговора с отцом Леонидом, отставным священником.
Он был человек старинного воспитания, держался учтиво, но отстраненно, и, сколько Вера ни пыталась, наладить с ним нормальный контакт не удавалось. Трудно выстроить сердечные отношения с тем, кто в них не нуждается, потому что и так пребывает в полном ладу с собой и миром.
Но вышло так, что отец Леонид как раз вышел на лестницу, когда Вера сидела там в позе лотоса и пыхтела свое «омм, омм». Он, естественно, спросил, что с ней. «Всё нормально», – ответила она, изобразив улыбку. Железное правило волонтера: не навешивать на стариков своих проблем. Но священник что-то почувствовал. Вдруг сделался очень приветлив, позвал в гости – и очень настойчиво, не откажешься. Раньше он Веру к себе в комнату не допускал. Как же было упустить такую возможность? Тем более и тиканье почти унялось.
Комната, верней однокомнатная квартира, где жил отец Леонид, была чуднáя. Один угол занят аналоем и иконостасом, перед которым светилась лампадка. На стенах всюду старые фотографии – как в палате Мадам, но только здесь преобладали военные в дореволюционных мундирах.
– Это мой папа, – показал хозяин на строгого дядю с торчащими вверх усами. – Он был полковник, а здесь работал мастером на заводе «Рено». Это его младший брат Витя, тоже полковник, но не настоящий, деникинского производства. Погиб в Иностранном легионе. Это еще один брат, Саша, но я его никогда не видел, он остался в России и, наверное, погиб… А я на Родине ни разу не был. Родился уже здесь. Кадетский корпус и потом семинарию тоже здесь заканчивал.
Интересно он изъяснялся: Россию, которой никогда не видел, называл «Родиной», а про Францию говорил «здесь». Речь у отца Леонида тоже была немножко странная, на взгляд Веры какая-то неживая, хоть и без акцента.
– Что, диковинно вам всё это? – усмехнулся отставной священник и потрогал недлинную седую бороду. – И мой выговор, и все эти лица. – Он показал на фотокарточки. – Мне самому бывает удивительно. Нас раньше было так много, всюду знакомые, русская речь, русские разговоры. А теперь ко мне приходят на исповедь соседи, и я отпускаю им грехи, но половины того, в чем они каются, не понимаю. То ли они инопланетяне, то ли я. Нет, я, конечно, я. Потому что один. Как у Георгия Иванова в стихотворении, помните?