– Нет, вы лучше расскажите, что это за золото, – нервно говорю я.
– Это долгая история, а долгие истории лучше рассказывать и выслушивать во время долгой дороги.
Он легко поднялся и оказался немногим выше моего плеча.
– Какой дороги? Куда? – спрашиваю я, чувствуя, что мои мысли и чувства не поспевают за развитием событий.
– …Я знал, что на берегах речки Мохэ, в лесах к югу от Амура, близ русской границы, нашли золото, много золота, а началось всё с того, что один орочен по имени Ванька копал могилу для своей матери и нашел в земле несколько желтых камешков и показал их одному русскому человеку из приамурской станицы, а тот пошел в указанное место и нарыл много самородков, и об этом прошел слух сначала по всему Амуру, потом по всей Сибири и Маньчжурии, потом по всему миру. Я знал, что на реку Мохэ уже два года со всех сторон идут, едут, плывут тысячи людей, русских, китайских, американских, всяких, чтобы намыть золотого песка и нарыть самородков и что золото там всё не кончается – всё это я знал, но в те времена золото находили во многих местах, и каждый раз все кидались к новому месторождению, однако другие места меня не интересовали, а леса вдоль Мохэ – дело иное, про них мне было известно, что где-то там есть одна очень мне нужная вещь, но слепцу в одиночку так далеко забраться трудно, а тут многие китайцы потянулись к северу, и пристроиться к артели старателей мне было легко, ведь у нас в Китае к слепым относятся с почтением, особенно если они умеют делать что-то полезное, а я к тому времени уже много чему научился…
(Рассказ Ивана Ивановича воскресает во мне, сопровождаемый мерным перестуком колес.)
Мы едем в вагоне поезда, идущего от Харбина до станции Маньчжурия, что на советской границе. Я вижу отрешенное морщинистое лицо с полуприкрытыми глазами и мягкую улыбку, будто подтрунивающую над собственным прошлым. Слышу голос: спокойный, тихий. О чем бы ни говорил рассказчик, все эмоции приглушены. Не смех, а тень смеха. Не страх, а слабое удивление пережитому страху. Не горе, а легкая горечь. Иногда я отвожу взгляд и смотрю в окно. Североманьчжурский пейзаж так же монотонен и непритязателен, как повествование моего спутника: выжженная солнцем желтая степь, череда плавных сопок, темная кайма леса на горизонте.
(Со временем я полюблю и рассказы Ивана Ивановича, и саму его манеру говорить, но пока Сандре всё это внове, ее раздражает неторопливость текучего повествования, она хочет поскорее узнать главное.)
– …От одного мудрого человека я знал, в каком примерно месте может находиться то, что мне нужно, и, хоть это «примерно» охватывало территорию в несколько десятков ли, я надеялся, что мне поможет обослух, ведь с тех пор, как я ослеп, уже миновало больше тридцати лет, и я умел обослышать почти так же хорошо, как теперь.
– А как вы ослепли? – спрашиваю я.
(Ну можно ли быть такой дубиной! Снова пропустила мимо ушей непонятный «обослух», да еще прервала вопросом историю в самом ее начале. В подобных случаях рассказ Ивана Ивановича, словно ручей, встретивший препятствие, обыкновенно поворачивал в сторону и в прежнее русло возвращался нескоро.)
– Во время самой кровавой войны в человеческой истории. Ведь ты, Маленькая Тигрица, конечно же, знаешь, какая война в истории была самой кровавой? – спрашивает Иван Иванович.
– Ну как? Мировая, разумеется. Двадцать миллионов человек погибло! Другой такой войны уже не будет, – уверенно заявляю я (в блаженном неведении своего тридцать второго года).
Иван Иванович печально улыбается:
– Ну, война-то будет, много кровавей той, и, наверное, будет скоро, потому что мы сейчас переживаем эпоху Твердых Истин, которые вряд ли смогут друг с дружкой ужиться, а это всегда заканчивается большой кровью, вот отчего лучше жить в эпоху Мягких Истин, ибо они всегда между собой договорятся. – Он качает головой с видом человека, который сожалеет, что ему не под силу изменить ход вещей. – Да, будет очень большая война, погибнет ужасно много людей, но все равно жертв будет меньше, чем в войне, которая случилась восемьдесят лет назад.
Я удивлена:
– Простите, но я не знаю, о какой войне вы говорите.
– Нет, ты знаешь, но для тебя это не настоящая война, потому что люди Запада придают значение только своим несчастьям и оплакивают только своих мертвых. – Укоризненное покачивание головой. – Самая кровавая в истории человечества резня началась с того, что одному деревенскому учителю (звали его Хун Сюцюань) приснился сон, будто он – Сын Божий и Брат Иисусов, посланный, чтобы спасти от гибели Главный Народ Земли, четыреста миллионов душ, а поскольку Хун Сюцюань был человек великой силы духа, он умел зажечь своей верой много людей, и они пошли за китайским Братом Иисуса и спасали китайский народ целых восемнадцать лет, после чего душ в Китае стало на сто миллионов меньше. Сто миллионов погибли! А ты говоришь «мировая война».