Когда к нам входит сестра в белом халате, я беру аккорд, означающий «Внимание!», на случай, если она захочет сказать детям несколько слов. Но хотя в классе тут же наступает тишина, потому что малыши привыкли смолкать, когда раздаются эти звуки, в кладовке, позади меня, слышатся какие-то голоса и шорохи. Я с удивлением оборачиваюсь и замечаю Вики, которая держит за руку свою маленькую сестренку.
– Вики, – обращаюсь я к ней, – разве ты не знаешь, что, когда пианино говорит «Внимание!», нужно подойти поближе и встать так, чтобы меня видеть?
Вики немедленно выпускает малюсенькую ручку, бросает Хиневаку и встает так, чтобы меня видеть. А крохотная малышка замирает на месте, и я оставляю ее в покое, тем более что она не спускает глаз с Вики и, значит, урок не проходит для нее зря.
Я снова оборачиваюсь к сестре.
– Вы хотите что-нибудь сказать? – спрашиваю я.
И вдруг – торопливое топотание, пронзительный; вопль, и я вижу, как Хиневака, спотыкаясь, бежит от кладовки к двери, мимо сестры, и кричит, будто за ней гонится сама смерть.
В ту же минуту я все понимаю. Хиневаке с рождения лечат ноги. Я догоняю ее, хватаю на руки и хожу взад и вперед, баюкая ее, пока не стихают пронзительные вопли, я баюкаю ее и проклинаю свое тупоумие: как я могла прогнать Вики из кладовки и не подумать, что Хиневаку нельзя оставлять одну в такую тяжкую минуту!
– Сестра не тронет тебя, – уговариваю я Хиневаку, к сожалению, так громко, что сестра слышит меня. – Это из-за лечения, ей несколько лет лечат ноги, – говорю я сестре. – Вы тут ни при чем. Другие дети нисколько вас не боятся.
– Конечно, – задумчиво отвечает сестра. – Это из-за лечения.
Вики стоит рядом, ее карие глаза устремлены вверх, на Хиневаку: она рада, что я взяла ее сестру на руки. Такая маленькая девочка в состоянии понять нечто столь огромное. Лучше меня. Но придет день, и я тоже научусь понимать Хиневаку. Я уже знаю, какие слова войдут в ее ключевой словарь. Завтра утром я дам ей слово «сестра», а на следующий день – «ноги». И мы вскроем этот ужасный нарыв страха там, под сводом черепа, мы вскроем его скальпелем, который называется «ключевой словарь».
Я стою, согнувшись в три погибели над тазом, с испачканными по локоть руками и отделяю мягкие куски глины от засохших, как вдруг замечаю рядом два огромных ботинка. Это ботинки мужчины, и я некоторое время разглядываю их. Вряд ли они принадлежат мистеру Риердону, и непохоже, что это ботинки Рыжика или двух других наших учителей. Я не знаю, чьи это ботинки, и поэтому продолжаю возиться с глиной.
Но малышей это не устраивает.
– Чужой, чужой! – кричат со всех сторон. – Мисс Воттот, посмотрите! Посмотрите вверх своей головой!
Мне ничего не остается, как поднимать голову все выше и выше. Нелегкое путешествие. Сначала вдоль двух длинных ног до жилета. Потом, наверное, придется сесть на корточки и для равновесия упереться одной рукой в пол, чтобы добраться до шеи, потом упасть на спину прямо на столпившихся детей, чтобы увидеть лицо. Сколько пар глаз наблюдает за каждой моей встречей с мистером Аберкромби!
– ...Иногда, – заявляет еще одно педагогическое светило, которое мистер Аберкромби привез посмотреть мои маорийские хрестоматии, – я думаю, что мы все заблуждаемся.
Мы беседуем о схематичности моих иллюстраций, о том, что они похожи на странные рисунки пятилетних детей с их произвольным выбором формы и цвета. Из-за чего эти рисунки обычно недоступны пониманию взрослых.
– Иногда, – говорит светило со смирением, которое так не вяжется с его высоким положением, – я думаю, что схематические рисунки дают детям возможность объясняться на своем особом, непонятном нам языке.
Так вот в чем отличие избранных посетителей, которых привозит ко мне старший инспектор, от тех, кого он ко мне не пускает. В смирении. Скромность – сестра мудрости. И чем эти посетители величественнее, тем они смиреннее. С ними легко разговаривать, их приятно слушать, они всегда готовы поделиться своими знаниями. Это аристократы духа.
– Да, – продолжает он, – детские книги вполне можно иллюстрировать детскими же рисунками. – У него в руках третья часть моей хрестоматии, он перелистывает страницу и видит плачущую девочку. – Иногда мне кажется, что мы все заблуждаемся.
– Это так просто, – говорю я, – чтобы составить текст и сделать иллюстрации, нужно только сравняться с ними ростом. Я их рупор. Я рисую так, как они рисуют, и пишу так, как они говорят. Я помогаю им выразить свои мысли с помощью линий, красок и слов. Больше ничего. Это так просто.
Светило перелистывает еще несколько страниц. На нем безликий поношенный костюм. У него безликий усталый голос.
– Да, – роняет он и умолкает.
– Мне нужна одна из этих книг, – не тратя лишних слов, говорит мистер Аберкромби. – Начальник нашего отдела появится на следующей неделе.
Я всплескиваю руками. Начальник отдела – это чудовище из моего прошлого.
– Нет, нет, нет! Не показывайте ему мои книги! Не показывайте мои книги начальнику отдела!
Мистер Аберкромби не отвечает и по обыкновению смотрит в пол. Занятия недавно кончились, мы ждем гостей: с минуты на минуту приедут чистенькие городские школьники и начнутся спортивные соревнования. Малыши играют во дворе под присмотром Рыжика. Но кое-кто прокрался в класс. Мы трое стоим и не знаем, что сказать, а чьи-то маленькие, нежные руки переплетаются с моими, руки детей, рожденных другими женщинами, переплетаются с моими. Раремоана обнимает меня. Малыши чувствуют, что я взволнована, им хочется быть со мной. Кто-то дергает меня за халат. В конце концов, начальник отдела, наверное, давно забыл обо мне.
– Я хочу взять этот комплект, – коротко объявляет старший инспектор.
– Вы не нуждаетесь в моем разрешении, – отвечаю я, не скрывая ярости. – Эти книги сделаны в первую очередь для вас.
– Спасибо, мисс Воронтозов.
Несмотря на высокий рост, мистер Аберкромби значительную часть времени разглядывает пол. По-видимому, обдумывая, как ответить собеседнику. И его ответы действительно требуют обдумывания: достаточно мягкие, чтобы не ранить, совпадающие по существу с тем, что он думает – хотела бы я знать, во что он верит, – достаточно благожелательные, чтобы помочь мысли подняться на следующую ступеньку, и достаточно непритязательные, чтобы оставить последнее слово за мной. Я настолько ценю этот набор, что готова дать ему время, лишь бы он ничего не упустил.
– По-моему, – говорит наконец мистер Аберкромби, обращаясь к светилу, – начальник отдела должен взглянуть на эти книги.
– По-моему, – мягко отвечает светило, – мисс Воронтозов что-то уловила.
– На следующей неделе я привезу его сюда.
Мне хотелось бы расходовать слова так же экономно, как они, но куда там. Я набрасываюсь на них – в прямом смысле с помощью рук, в переносном – с помощью языка – и произношу множество разнообразных и одинаково бесполезных слов.
– Нет, нет, нет! Я не желаю быть экспонатом. Пожалуйста, не привозите его! Ему незачем видеть эти книги! Ему незачем видеть меня!
На лицах обоих мужчин вежливое удивление.
– Вы знакомы с ним? – спрашивает высокопоставленный гость.
– Нет.
– Он вполне здравомыслящий человек.
Этот вполне здравомыслящий человек был свидетелем моих грубейших ошибок. Но я не хочу, чтобы они знали, о чем я думаю, – знали, что я думаю о таком вздоре. О такой мелочи, о такой заурядной неприятности. Совершенно не связанной с мыслями о нерасторжимости цепи жизни и непреложности смирения, с бесстрастной истиной и человеческим достоинством. Мне стыдно, что у меня в голове такой хаос. Неужели я, Воронтозов, буду жаловаться на свою судьбу этим людям? Тем более что я действительно наделала ошибок. Хорошая учительница не нарушает расписания, даже если оно далеко от совершенства. Достойная учительница не пренебрегает указаниями начальника отдела. Я очень расстроена, я боюсь, что этот позорный эпизод из моего прошлого бросит тень на мою новую жизнь.