— Это вам только так кажется! Нам далеко не все равно, как коммунист ведет себя на людях. Особенно в такое время! Даже если вас здесь и знают с детских лет. Все мы когда-то были детьми, а сейчас мы коммунисты, а не футболисты, для которых самое главное забить гол! Сейчас в наших руках находится ключ, с помощью которого мы можем приобщить массы людей к себе! Но только не на футбольном поле!
Матэ был неприятен этот разнос. Он шел и думал: «Значит, теперь все мои старания пошли насмарку. Нужно было соображать головой, прежде чем уступать просьбе тренера».
Проходя через ворота рабочего клуба, Тако за руку поздоровался с несколькими дружинниками, а когда шел по коридору, то раскланивался с шахтерами, стоявшими вдоль стены. Увидев Матэ, шахтеры приветливо заулыбались.
Пожилой шахтер со скуластым лицом и неуклюжими движениями, бывший красноармеец, просидевший после разгрома Венгерской советской республики много лет в тюрьмах, стащил с головы шапку и вытянулся по стойке «смирно». Щеки его зарделись.
— Докладываю, весь шахтерский актив собран, — по-военному отчеканил он, подняв над головой сжатую в кулак левую руку.
Лицо Тако вздрогнуло, и выражение строгости постепенно исчезло с него. Ему, видно, пришелся по душе такой торжественный прием.
Матэ осмотрелся. Все было в порядке, и он мог не беспокоиться. Длинный большой зал сплошь заставлен стульями. Проход между рядами в середине застлан красной ковровой дорожкой. В глубине сцены бюст Ленина, на стенах картины в застекленных рамках и партийные лозунги, диаграммы, рассказывающие о последних достижениях шахтеров.
Первые ряды заняли пожилые шахтеры. Знакомые серьезно и чинно здоровались друг с другом. В зале было накурено, и воздух казался голубоватым.
— Товарищи! Просим воздержаться от курения! — сказал, поднявшись на сцену, заведующий клубом.
Матэ охватило радостное чувство от сознания того, что все это подготовлено и организовано им самим.
Тако подошел к трибуне, но не поднялся на нее, выжидая, пока все товарищи в зале усядутся на свои места. По его виду можно было судить, что у него заранее все распланировано: сколько минут он будет говорить, как будет влиять на настроение слушателей, на какие вопросы он будет отвечать, а какие оставит без ответа. Это была готовность человека, который может растеряться, стоит только обстановке неожиданно измениться.
На лице Тако, ставшем бледнее обычного, застыло выражение серьезности, как у человека, который должен сделать нечто очень важное. Чувствовалось, что он старается ничего не упустить из того, что подготовил. Тако был слишком усердным работником, таким его знали товарищи. Он очень быстро начал расти и быстро попал в центральный аппарат, что даже сам считал несколько преждевременным или по крайней мере просто счастливой случайностью. Он мечтал о возможности показать свои способности на деле. Ему хотелось быть безукоризненным партийным работником, но, как у всех людей, стремящихся к полному совершенству, у него не было ясных целей; он брался буквально за все, что ему поручали, и потому каждое такое задание было для него настоящим мучением. Всегда, когда он возвращался из командировки, где выступал с докладом или проводил проверку, у него было такое чувство, будто он все сделал не так, допустил много ошибок. Чтобы как-то успокоить себя, он становился чересчур строгим и, сам того не желая, при решении острых вопросов начинал подозревать тех или иных товарищей в недобросовестности.
Иногда Тако поглядывал в сторону Матэ, пытаясь взглядом убедить его не говорить лишнего при выступлении. Не следует чересчур возбуждать аудиторию. Да и вообще, прежде чем выступать, необходимо внимательно прочитать все жалобы, а среди них есть несколько анонимных, о них, разумеется, следует умолчать. Но есть такие жалобы и письма, которые имеют прямое отношение к собравшимся в этом зале коммунистам, многие из которых допустили целый ряд серьезных перегибов. Вот их-то и следует строго покритиковать за то, что они склонны к политическим авантюрам...
Тако на миг задумался над тем, какую роль должен играть на этом совещании он сам.
Когда они с Матэ выходили на сцену, Тако взял Матэ за руку и заглянул ему в глаза, словно желая предупредить его в последний раз. Однако, так ничего и не сказав, Тако сел посредине стола президиума и внимательным взглядом оглядел собравшихся.
Председательствовал Матэ. Когда Тако вышел на трибуну и начал говорить, Матэ, налив в стакан воды из графина, поставил его перед оратором. Постепенно Матэ успокоился и время от времени поглядывал на сосредоточенные лица в зале.