— Заговора? — ужаснулся Матэ.
— Да, заговора. События последних дней, да и вся международная обстановка заставляют нас быть особенно бдительными.
Понять со слов подполковника, в чем же провинились старый Рауш и бывший ротный, было невозможно. Матэ представил себе Эндре Рауша, когда он, заперев свою лавочку и опустив решетку на дверь, шел домой, ежась от холодного осеннего ветра, в синем суконном пальто. Временами он оглядывался, блеснув стеклами очков, и исчезал в конце площади.
— Это ужасно, — сказал Матэ.
Неожиданно подполковник провел пальцами по своим редеющим волосам и показал Матэ длинный багровый шрам на голове.
— В годы гражданской войны в Советском Союзе меня четыре раза ранили. В первый раз колчаковцы пытались снять с меня скальп под Березовкой. Видите шрам? Вернувшись в Венгрию, я девять лет просидел в хортистских застенках. Мне только пятьдесят, а места живого на мне нет. Жизнь многому научила меня, так что можете поверить: чужими человеческими жизнями я ради забавы не разбрасываюсь. И наша власть мне дорога.
Подполковник замолчал, словно не понимая, зачем он, собственно, объясняет все это секретарю райкома.
— Я вас понял, товарищ подполковник, — сказал Матэ.
Тако за все это время не произнес ни слова и теперь очень обрадовался тому, что самое тяжелое уже позади.
— Само собой разумеется, что об этом деле известно только нам и начальнику районной полиции. Больше никому, учтите это, — сказал Тако, обращаясь к Матэ. — Заметки, которые вы прислали, мне понравились, только они несколько кратки. Буду рад, если вы их дополните. Смело можете писать и о том, с чем вы не согласны.
Только выйдя из обкома, Матэ почувствовал, какой трудный час пережил. Но он и предполагать не мог, что в будущем его ждут еще более трудные испытания. Слова подполковника и события последних дней так ошеломили его, что он сразу даже понять не мог, что же, собственно, произошло: то ли сам он изменился, то ли мир вокруг него. Раздумывая обо всем, Матэ сказал самому себе:
«Я не могу себя ни в чем упрекнуть! Происходят страшные вещи, и мне нужно решить, смогу ли я в эти решающие часы быть стойким и дисциплинированным, чтобы до последнего дыхания выполнять свой долг».
Уставший от дум и переживаний, Матэ вернулся на строительство плотины. Еще издалека было слышно, как забивали сваи. Возле старой корчмы кто-то, шагая по грязи, тащил на спине огромной контрабас, из-под которого были видны только ноги несущего. За плотиной, полукругом защищавшей село, горели небольшие костры, мокрые и грязные крестьяне и цыгане грелись у огня.
Увязая в грязи и тяжело урча, навстречу Матэ медленно ехал вездеход. Матэ услышал, как ему что-то прокричали, но слов он не разобрал. Из окошка автомашины кто-то помахал ему рукой. Через минуту машина остановилась, и из кабины выскочил огромный, похожий на медведя, мужчина в стеганом ватнике и высоких резиновых сапогах с широкими раструбами. Мужчина быстрым шагом приблизился к Матэ. Это был Беньямин. Его красная физиономия сияла от радости.
— Матэ, если бы ты знал, как я рад тебя видеть! — запыхавшись, выкрикнул Беньямин и приложил руку к сердцу.
Они обнялись.
— Ты что здесь делаешь, Беньямин?
— Камни подвозим. Утром нас направили сюда, к реке. Двадцать машин пригнали... А ты навести меня, как и обещал когда-то, — начал Беньямин.
— А как поживает твоя кинозвезда? — в свою очередь поинтересовался Матэ.
— Она оставила меня с носом, — засмеялся Беньямин. — Замуж вышла. Но у меня сейчас другая живет. Какая женщина! Если бы ты ее видел, Матэ! Волосы блестящие, отливают бронзой. Работает косметичкой. В доме аромат, как в парфюмерном магазине.
Машины, которым вездеход Беньямина загородил дорогу, начали сигналить.
— Ну, мне пора! — Беньямин протянул Матэ руку.
— Всего тебе хорошего, Беньямин!
Взобравшись на насыпь, Беньямин обернулся и крикнул:
— Когда заедешь ко мне?!
— Как-нибудь.
— Уже два года обещаешь.
— Теперь уже скоро.
— Ты мне точно день назови, чтобы я тебя ждал. Хороший вечерок провели бы вместе.
— Вот вода спадет, тогда и приеду! — крикнул Матэ.
По насыпи шел начальник полиции. На ногах у него были резиновые сапоги с налипшими комьями грязи.
— Я тебя все утро искал, но мне сказали, что ты уехал в обком, — сказал он, приветливо взмахнув рукой.
— Был там, — ответил Матэ.
Река разлилась в настоящее море, затопив мутной водой и тихие заливчики, и росшие в низине ракиты, и наблюдательные вышки, стоявшие на югославском берегу.
— В такую собачью погоду, кажется, кости и те насквозь промокли, — сказал начальник полиции.