— Прошу только не забывать, что нам и впредь необходимо соблюдать осторожность. Мы не можем полагаться на то, что на наш промах враги ответят промахом.
Капитан уже трое суток находился на свободе, но в город ни разу не выходил, большую часть времени проводя в своем саду. С тестем он говорил всего лишь один раз: в субботу вечером они на целый час заперлись в кладовке, но о чем именно говорили, не знал никто из семьи. О событиях, происходивших в мире, капитан узнавал только из газеты, которую он прочитывал от первой до последней буквы. В первый вечер после своего освобождения он не сразу лег в постель к жене. Она словно отгадала его мысли и сказала:
— Ни о чем не беспокойся. Что бы ни случилось, я останусь с тобой!
В ту ночь капитану приснилось, что он ходил по крышам домов, а внизу в прозрачной тени лежал город, по улицам которого сновали человеческие фигурки. Утром, когда капитан проснулся, вся подушка и простыня под ним были мокры от пота. После завтрака он вышел в осенний сад, надев пальто. Деревья стояли голые, и астры уже стали увядать. Жена вынесла ему шерстяное одеяло, как будто он был болен.
— Смотри не простудись, — сказала она, укрывая мужа.
Капитану было приятно, что жена так заботится о нем. Он смотрел, как жена проворно снует взад и вперед по саду, видел ее красивые ноги... После обеда он достал скрипку тестя и начал что-то пиликать на ней. Спустя некоторое время вынес из погреба плетеную бутыль с вином, поставил ее перед собой на скамью и выпил один за другим несколько стаканов вина.
На одном из допросов следователь-лейтенант задал ему вопрос:
— Чем вы занимались в плену? Почему попали в плен живым?
— Там в радиусе восьмидесяти километров не было ни одного камня, чтобы убить друг друга.
Согревая в руке стакан с холодным вином, капитан думал: «Следователь тогда одернул меня, чтобы я не молол ерунды, а ведь и на самом деле лагерь для военнопленных располагался в песчаной местности, где, кроме песка да огромных сосен, ничего не было. Правда, дальше была трясина, но мы до нее не доходили. Если бы он видел, какая у меня тогда была рана на ноге, он не качал бы так головой и сразу бы поверил, что всякий раз лагерный врач — пленный немец, прежде чем осматривать мою рану, раскуривал свою трубку, чтобы хоть как-то заглушить вонь, которая шла от раны. А я потел, как лошадь, когда врач ножницами отстригал вокруг раны омертвевшую ткань. Ампутировать ногу мне тогда не могли: для этого нужно было отправить меня в больницу, а до нее невозможно было добраться из-за снежных заносов. И это спасло мне ногу. Разве мог я рассказать следователю, что уже приготовился к смерти, но пожилой русский охранник с рыжими усами спас меня. Он пошел в лес, а до него от лагеря было не менее двадцати километров, и принес молодых еловых побегов. В течение нескольких месяцев он поил меня настоем из них. Боже мой, он по три раза в день заставлял меня пить эту гадость, покрикивая на меня: «Пей, тебе говорят. Это же витамины! Витамины!» И поил до тех пор, пока моя нога не зажила. Попробовал бы следователь пить такую горечь!»
— Замерзнешь ты тут, — сказал тесть, подойдя к зятю.
Капитан не ответил и, взяв плетенку, послушно пошел за тестем, не чувствуя ни страха, ни обиды, ни неудовольствия. Он был рад, что его простили. Ему казалось, он вполне заслужил это. У него было такое чувство, какое обычно охватывает человека, собирающегося в дальнее путешествие, когда он закончил все сборы и, усталый, но успокоенный, ждет того момента, когда можно будет трогаться в путь.
На следующее утро хозяин табачной лавочки дождался Матэ на улице. На этот раз он не надел очки, были видны его утомленные глаза. Увидев Матэ, он пошел ему навстречу.
— Мой зять ночью наложил на себя руки. Он повесился, — сообщил старик.
Матэ растерянно молчал, глядя на старика. Тот сжал ладонями небритые щеки.
— Ночью незаметно вышел из дому в сад и повесился... — почти простонал он. — А с кулаками он действительно никакого дела не имел. Это на него наклеветали. Да я бы такого и не потерпел в семье... Сейчас могу вам рассказать, что сначала, когда он женился на моей дочери, я был недоволен, но позже полюбил его. — Старик вытер слезы рукавом пальто.
— Пойдемте ко мне, — предложил Матэ.
— Нет, не пойду, — покачал головой старик. Из внутреннего кармана пальто, перешитого из старой шведской шинели, которая досталась ему из фонда помощи, он вынул белый измятый конверт и, протянув его Матэ, сказал: — Вот еще одно письмо.. Мне его сегодня ночью подбросили.
Больше он ничего не произнес. Дождался, пока по улице проедет запыленный грузовик, и перешел на противоположную сторону. Подошел к своей лавочке и повесил на решетку записку, на которой крупными буквами было написано: «Закрыто из-за похорон!»