У Матэ не хватило сил пойти вслед за стариком, да он и не знал, как его утешить. В голове все как-то перепуталось. До этого он не чувствовал к старику ни особой симпатии, ни антипатии. Но сейчас, глядя на удаляющуюся фигуру старика, Матэ от души пожалел его.
Когда Матэ стал работать секретарем райкома, старик несколько раз приглашал его к себе домой, чтобы поговорить о прошлом: хотел показать свои старые фотографии, документы, газеты, но Матэ каждый раз находил какую-нибудь отговорку, чтобы не пойти. Теперь он сожалел, что тогда не сделал этого. Старик целых двадцать лет скитался в эмиграции по странам Европы, а теперь ему наконец посчастливилось вернуться на родину. Невольно мысли Матэ вернулись к бывшему ротному. «Если бы сейчас шла война, — думал Матэ, — я, не задумываясь, бросился бы в самое пекло боя: будь что будет. И мне было бы тогда легче, чем сейчас, когда я только и думаю о том, что, лишь достигнув двадцати семи лет, понял одно: недостаточно только честно работать. Я работал, как машина, не жалея себя, а каково теперь чувствовать себя в какой-то степени виновным в смерти капитана и в незавидной судьбе старика».
В тот день Матэ долго размышлял, а вечером написал Тако письмо:
«Только теперь я понял, что сделал. Эндре Рауш ничего не знает о том разговоре, который мы вели втроем. Однако я сказал ему, чтобы он поступал так, как считает правильным. Это самое умное, что он может сделать. Я прекрасно понимаю, что настоящий коммунист готов на любые жертвы ради достижения своих идеалов. Должен терпеть, когда по ночам его будят какие-то субъекты, стуча в окошко; должен пить водку из бузины, которой его угощают, когда он ходит по домам и ведет агитационную работу, хотя у него от этого угощения желудок наизнанку выворачивается; должен терпеть, когда ему подбрасывают дохлых кошек, и многое другое. Он должен быть способен на любую жертву. Если потребуется, я, как коммунист, ради наших светлых идеалов готов пожертвовать всем, даже своей жизнью.
Однако я ни за что на свете не соглашусь с несправедливостью. Я лично считаю старика Рауша полностью невиновным, а те действия, которые сейчас совершаются по отношению к нему, бесчеловечными. Я много думал над этим и пришел к определенному мнению. Если в течение долгого времени мы будем задавать себе вопрос, не виновен ли такой-то человек в том-то и том-то, то спустя некоторое время нам самим может показаться, что весь мир давным-давно убежден в виновности этого человека, и лишь мы одни почему-то еще сомневаемся. Только этим могу я объяснить подбрасывание анонимных писем в сад Эндре Рауша».
В тот день Тако рано уехал из обкома домой. Дома он как следует проветрил свою трехкомнатную квартиру, чего никогда не делал раньше. Когда-то эта квартира принадлежала богатому адвокату — военному преступнику. Тако любил подниматься к себе на этаж по старомодной лестнице, идти по коридору, облицованному мрамором. Окончательно переселиться в эту квартиру они с женой решили перед рождеством, а поскольку до него было еще далеко, Тако пока жил в квартире один, занимая комнату, окна которой выходили во двор. Комната эта служила адвокату, по-видимому, кабинетом: по стенам были развешаны выцветшие от времени выдержки из кодекса законов, вставленные в рамки, а в шкафу стояли толстые фолианты по римскому праву.
Большую часть вечеров Тако проводил за письменным столом, запачканным чернилами. Иногда он выходил на кухню, чтобы вскипятить себе чай и как-то скрасить долгие часы одиночества. Сидя за столом и отхлебывая из чашки чай, Тако размышлял. Он пришел к выводу, что душу человека, со слабостями которой он никак не может совладать, уродуют не желания, а возможности.
В феврале жена Тако попала в тяжелую автомобильную катастрофу. Первую ночь она находилась между жизнью и смертью, держалась на одних уколах и переливаниях. Врачи спасли ей жизнь, но женщина осталась навсегда прикованной к коляске. Всю ночь Тако просидел в клинике, подбадриваемый врачами и сестрами. Когда на следующий вечер, после ужина, он, не торопясь, шел заснеженной улицей домой, погруженный в свои невеселые мысли, какое-то странное чувство внутренней раскованности и свободы постепенно охватило его. Сначала он ужаснулся этому, ему стало стыдно перед самим собой. Но освободиться от этого чувства уже не мог, и с каждой минутой его все сильнее и сильнее охватывала радость, что наконец-то он освободился от неприятных переживаний, которые преследовали его до этого. Тако понял, что теперь его уже не будет мучить ревность.