— Тебя не интересует, почему я решила уехать? — спросила Магда.
— Если ты твердо решила, то все остальное не имеет никакого значения.
— Ты прав. Я все давно и твердо решила.
— Ты решила уехать, потому что тебя обидели?
— Нет. Никто меня не обижал. Но я уеду.
— Ты меня еще любишь? — вдруг спросил Матэ.
— Очень люблю.
— Помнишь нашу комнатку у торговца апельсинами?
— Помню и не забуду никогда.
— Мне тоже порой кажется, что лучше всего сейчас начать новую жизнь где-нибудь на новом месте, — проговорил задумчиво Матэ. — Но я рассчитываю продолжать то, что делал до этого, а не начинать все с нуля.
— В наших отношениях с тобой это уже невозможно, Матэ.
— Что ты говоришь, Магда!
— Здесь мне все напоминает о страданиях, — проговорила она. — У дяди мне будет легче. У меня слезы бегут из глаз, а горло сжимают спазмы, как только я посмотрю на тебя. Стоит мне выглянуть в окно, как мне кажется, что из дома напротив за мной следят. Я не хочу каждую минуту думать о том, что было.
— И поэтому ты решила уехать?
— Да, поэтому.
Матэ взял Магду за руку и тут же опустил.
— Ты хочешь, чтобы и я чувствовал то же, что и ты? — спросил он.
— Нет, не хочу.
«Моя жена собирается уезжать, — думал Матэ, — а я, вместо того чтобы удержать ее, как это сделал бы каждый человек на моем месте, не удерживаю ее. Нужно ее сейчас обнять, поцеловать, наговорить нежных слов. Ведь мне всего-навсего тридцать один год, а я лежу, как бесчувственное полено, боясь пошевелиться, словно самое главное сейчас заключается в том, чтобы я владел собой».
Магда первой нарушила молчание.
— На твоем месте я ни за что на свете не стала бы их просить о чем-нибудь.
— А я и не собираюсь их просить.
— И даже не поехала бы туда.
— А я поеду. Я обязан туда поехать, так как я искал и ищу правду...
— Пойми, тебя здесь не любят. Когда-нибудь ты согласишься, что я была права. Оставь их в покое...
На это Матэ ничего не ответил жене. «Порвать? Оставить все в покое? Об этом не может быть и речи, не так я привык жить, — думал он. — Больших претензий к жизни у меня никогда не было. Мне повезло, что такая девушка, как Магда, стала моей женой. Деньги меня тоже особенно не интересовали, их у меня всегда было мало. Мне и в голову никогда не приходило, что можно скопить себе какое-нибудь состояние. Я любил ездить по стране, поездки питали мою фантазию. Быть может, если бы мне в свое время несколько больше повезло в футболе, моя жизнь сложилась бы иначе. Но мне нечего стыдиться за потерянные три года, они для меня не прошли бесследно. И если бы мне пришлось начинать сначала, я жил бы точно так же. Вот потому я никуда отсюда не уеду, это было бы позорным бегством. К тому же у меня есть вопросы, на которые я именно здесь должен добиться ответов. Что стало бы со мной, если бы я жил в другом городе, работал и встречался с другими людьми. Произошло бы со мной такое или нет? То, что было со мной, случайность или нет? Это мне обязательно нужно знать».
Матэ прекрасно понимал, что жизнь его будет нелегкой, но все же сказал:
— Отсюда я никуда не поеду. Не могу, не имею права сделать это.
Магда молчала, по ее щекам текли слезы. И вдруг словно какая-то сила бросила их друг к другу. Они обнялись как влюбленные, которым суждено вот-вот расстаться...
Спустя неделю Магда с ребенком уехала на Балатон к своему дяде.
В первую ночь, оставшись один, Матэ до самого рассвета не заснул. Даже не ложился. Сидел на кухне, положив локти на стол. Вспоминал подробности отъезда Магды. Тогда его охватило такое чувство, будто в каждом заколоченном гвоздями ящике, в каждой перевязанной веревкой или шпагатом коробке увозили частицу его собственной души и тела. Теперь, вспоминая об отъезде Магды с ребенком, Матэ почувствовал, что острота боли несколько притупилась.
«Они еще и не добрались до дяди, а я уже почти смирился с действительностью», — думал Матэ. Он взял в руки скомканный листок бумаги, вырванный из тетради, и расправил его. Рукой Магды был написан адрес: «Бадачонь — Балдихедь, улица Петефи...» Скомкав листок и бросив его в печку, Матэ подумал: «Это было ее последнее письмо...» Временами Матэ казалось, что отъезд Магды не так сильно расстроил его, но стоило взглянуть на какую-нибудь вещь, до которой еще совсем недавно дотрагивались ее руки, как мысли снова возвращались к ней. Невольно вспоминалось, какой она была в то давнее время, когда на стадионе Крюгер познакомил их. Воспоминания причиняли ему боль. Он хотел не думать о ней, позабыть ее. При взгляде на какую-нибудь вещицу, буль то ситечко от чайника или деревянная шкатулка для сигарет, глиняный горшок с цветком на подоконнике или дешевенький медальон, случайно забытый Магдой, будь то его собственная вещь, о существовании которой он уже забыл, — все эти вещи, как ни странно, уже не имели для него прежнего значения. Они словно уже не принадлежали ему, словно и не было вовсе такого времени, когда он любил их, был привязан к ним. С отъездом Магды все это потеряло свое прежнее значение.