Шимон рассказал, как он, будучи бойцом легендарной Конной армии Буденного, прошел с боями путь от Ростова до самой польской границы, потом решил вернуться к себе на родину, чтобы готовить венгерский народ к революции, которая сметет в стране власть богачей и утвердит власть рабочих и крестьян. Недолго просуществовала Венгерская советская республика, и вот Шимон в Европе, переезжает из одной страны в другую, но везде на пограничных станциях, едва взглянув на его паспорт, пограничники быстро захлопывали его и говорили: «Политический беженец? Просим вас в течение сорока восьми часов покинуть территорию нашего государства!»
Он оказался в республиканском Мадриде. Город бурлил. Шимон работал в руководстве интернациональной группы французской компартии, занимался кадрами интернационалистов, которые, получив назначение на фронт, уходили от него через черный ход, чтобы не попасться на глаза фашистским шпикам, дежурившим возле парадного.
— Иногда мне казалось, — продолжал Шимон, — что люди, которые меня там окружали, слишком устали и уже не способны продолжать борьбу. Так мне иногда казалось и в годы гражданской войны, и в Испании, и во время гитлеровской оккупации. Я боялся, что, устав от трудностей, голода, холода и лишений, они могут потерять из виду цель, к которой стремились. Поэтому я всегда повторял им, что настоящий коммунист-интернационалист не имеет права уставать и отказываться от борьбы до тех пор, пока не достигнет поставленной перед ним цели. Я всегда был с людьми, убеждал их и теперь смело могу сказать, что мало кто отошел от нас. Таких было так мало, что мне даже нечего стыдиться.
Когда много позже я уезжал из Парижа на родину, проводить меня на вокзал пришел сам товарищ Мориз Торез, а в Будапеште на Восточном вокзале меня встречал один из секретарей ЦК партии.
— И вам никогда не было страшно? — вдруг перебил его Матэ.
— А чего бояться-то, сынок?
— Ну, скажем, смерти...
— О смерти я никогда не думал, даже в самых тяжелых ситуациях. В моей жизни не было моментов, когда мне не хотелось бы жить. Даже в самое трудное время я не терял надежды на лучшее, потому что всегда верил в правоту дела, которым занимался.
Матэ не знал, что именно так крепко привязало его к Шимону, да еще за такое короткое время. Точно так же он не мог сказать, почему когда-то так крепко подружился с Крюгером или почему полюбил Магду. В глубине души он чувствовал, что знакомство с Шимоном открыло ему глаза. На многое он стал смотреть не так, как раньше, а будущее уже не казалось ему безнадежным.
Матэ рассказал Шимону о консервном заводе и даже начертил на бумажке план завода.
— Я хотел, чтобы наш район славился не только кулаками да спекулянтами, — сказал он, закончив рассказ.
Шимон понимающе кивнул:
— Каждый человек, сынок, хочет показать себя. Для этого, собственно, мы и живем на свете, чтобы доказать, на что мы способны.
— У меня на стене в комнате висел план консервного завода, который мне так хотелось построить в районе. Каким же наивным я тогда был...
Разговор по душам сблизил их. Возможно, друг без друга им было бы очень трудно охранять здание обкома, сидя в угловой комнате на третьем этаже.
— Поспи немного, сынок, — предложил Шимон Матэ.
— Спать мне что-то не хочется.
— А ты все равно поспи. Ты же устал.
— Вы тоже устали. Я видел, вы почти совсем не спите.
— Когда мне захочется вздремнуть, я тебя разбужу и посплю немного. Старики мало спят. Когда же бодрствую, я как-то спокойнее себя чувствую.
— А может так случиться, что на нас здесь нападут мятежники? — неожиданно спросил Матэ, и в голосе его было больше недоумения, чем беспокойства.
— Мы должны быть готовы к этому, — ответил Шимон, посмотрев Матэ в лицо. И хотя старик больше ни словом не обмолвился о возможном нападении мятежников, Матэ по его виду понял больше, чем тот хотел сказать.
Матэ лег к стене и скоро задремал. Спал он часа полтора. Когда проснулся, кругом стояла тишина. Матэ протер глаза и сел к окну рядом с Шимоном. Начало светать. Матэ открыл крышку автоматного диска, поправил пружину, чтобы автомат не подвел при стрельбе. Пальцем дотронулся до каждого патрона. Всего семьдесят два патрона, значит, можно убить семьдесят два мятежника, а может, только тридцать шесть или тридцать, во всяком случае, можно стрелять до тех пор, пока не кончатся патроны.
— Рассказали бы вы мне еще что-нибудь о боях в Испании, — тихо попросил Матэ. — Или о гражданской войне в России. О Париже вы тоже очень интересно рассказываете.