Матэ вышел из машины и, зажав под мышками костыли, пошел к толпе шахтеров, каждого из которых он знал в лицо и по имени. Ослепительно белая повязка на руке и забинтованная нога бросались каждому в глаза на общем фоне шахтного двора, покрытого угольной пылью.
Стало тихо-тихо. Лица шахтеров казались усталыми и сосредоточенными.
Матэ молчал, оглядывая печальным взглядом шахтеров и подыскивая нужные слова. Шимон стоял с ним рядом, и это как-то успокаивающе действовало на Матэ.
Ни Матэ, ни шахтеры не знали, сколько будет длиться это затянувшееся молчание, которое само по себе было красноречивее слов.
Наконец Матэ заговорил:
— Я приехал к вам, товарищи, какой есть, — Матэ застенчиво улыбнулся, показав здоровой рукой на раненую руку и ногу. — Приехал, чтобы сказать, что сейчас всем вам нужно разойтись по домам, а завтра утром в положенное время выйти на работу... Только это я хотел сказать, а потом уехать обратно в госпиталь долечиваться. Но вот увидел вас и решил: никуда я отсюда не уйду... Останусь вместе с вами, а раны заживут и здесь... Товарищи шахтеры! Не поддавайтесь на провокации контрреволюционной сволочи! Это они стреляют в нас, это они хотят отнять у нас землю и шахты!.. Отнять все, что построено и добыто нашим трудом! Мы, коммунисты, не допустим, чтобы вернулись бароны и помещики. Советская Армия пришла нам на помощь. Враг бежит под совместными ударами венгерских коммунистов и советских солдат! Каждый из нас обязан трудиться на своем месте! До завтра, товарищи!..
— Чего там до завтра! Сейчас спустимся в забой, раз такое дело! Иштван, давай гудок! — раздались голоса шахтеров со всех сторон. — Промашку мы дали в этом деле, чего уж там! Поверили какому-то болтуну... Но теперь нас уже не проведешь!..
И действительно, через несколько минут над шахтерским поселком раздался протяжный гудок, настойчивый и требовательный. Толпа быстро начала редеть. Шахта зажила своей обычной трудовой жизнью.
А Матэ все еще стоял возле машины, вытирая здоровой рукой скупые мужские слезы.
...В половине девятого на столе зазвенел телефон. Матэ снял трубку и сразу же узнал мелодичный, по-дружески теплый голос человека, который ему звонил. Последний раз этот человек приободрил Матэ перед самым рождеством.
— У нас в обкоме организуется отдел по работе с шахтерами, — сказали ему тогда по телефону. — Будешь работать в этом отделе...
Сейчас же секретарь обкома сказал:
— Дорогой Матэ, вы нам здорово помогли вчера. Большое вам спасибо... Мне уже звонил управляющий шахтой. У них все в порядке, работа идет полным ходом. На-гора выдано угля больше, чем в обычный день. Еще раз спасибо... Я сейчас пошлю за вами машину, чтобы отвезти вас обратно в госпиталь. Выздоравливайте как следует — и к нам. Будете работать в обкоме, в промышленном отделе...
— Ни в какой госпиталь я не поеду, долечусь здесь, я сейчас здесь нужнее, а за доверие спасибо, не подведу, — ответил Матэ и положил трубку.
ПРОЩАЙ, ВОЙНА!
Повесть
На столе под стаканом лежит повестка из призывного пункта. Гербовая печать спряталась под стакан.
Петер Киш, зашнуровав башмаки, сидит, сгорбившись, и ждет привычного приступа ревматизма. Но спину почему-то не ломит.
Буквы повестки до боли режут глаза. Он знает текст наизусть, вот уже два дня мечутся в его мозгу строки:
«...25 марта 1944 года в восемь часов утра вам надлежит явиться в военную комендатуру города Тапольцы...»
Петер Киш чувствует нестерпимое одиночество. Стоит посмотреть на повестку, как все окружающее куда-то отодвигается, исчезает; мысли прикованы к одному: его посылают на фронт. Война отнимает у него все: и ревматизм, и сочувственные вздохи соседей, и друзей, и два хольда каменистой земли. С сегодняшнего дня все принадлежит только войне.
В сердце ужасная пустота. Жена Киша еще лежит в постели, освещенная розовым светом зари, сонная и теплая... А на столе эта проклятая повестка...
Петер открывает дверь в кухню, в обжитое тепло комнаты врывается холод. Он отступает назад, подходит к шкафу, протягивает руку и... застывает на месте, не может решиться снять с крючка свое старое зимнее пальто.
Взгляд его скользит по фигуре жены в постели, задерживается на повестке. Зачем ему, Петеру Кишу, идти на войну? Зачем? Кому нужны его ноги, неловкие движения его рук? Кому нужно его несчастье? И его жизнь? Почему ставят к пушке именно его, тридцатилетнего человека, бездетного, без всяких надежд на будущее, хозяина двух хольдов каменистой земли?
Этого он не понимает.
Вот уже два дня, как все плывет у него перед глазами. Два дня он не может опомниться.