Мальчуган заметил, что солдат смотрит на него долгим встревоженным взглядом. И мальчик смущенно поглядывает на него, шевеля палочкой камешки на дороге.
— Дядя, вы куда идете? — боязливо спрашивает он.
— Домой.
Ребенок понимающе кивает. Долго что-то обдумывает, потом начинает обкладывать банку с консервами камешками. Играет.
— А где ваш дом, дядя?
— Там, за горой. В той деревне... — неуверенно машет рукой в сторону горы Петер.
Мальчуган, сдвинув брови, смотрит на гору, словно может увидеть ту деревню, вздрагивает, поднимает воротник толстой шинели.
— Вчера оттуда ушли последние венгерские солдаты. Прошли мимо будки...
Петер вскидывает голову.
— Откуда?
— Из той деревни... за горой.
Солдат молчит.
А как раз сейчас нужно бы спросить, кто они, эти солдаты, сколько их было и почему они ушли? Скольким женщинам вскружили они головы? Бывал ли когда-нибудь этот мальчик в соседней деревне? Знает ли жену Петера Киша Веронику, видел ли, как она легкими шагами идет к колодцу за водой? Видел ли ее круглые синие глаза и цветастый платок, когда легкий ветерок поднимал его над густым пучком волос? Слышал ли он ее голос? Знает ли он домик, огороженный забором из рейки, видел ли старую грушу, что растет в самом конце двора?
Солдат поворачивается к ребенку:
— Малыш, ты случайно не слышал, есть еще в деревне немцы?
Мальчуган задумчиво смотрит куда-то вдаль и медленно качает головой.
— Нет там никаких немцев. Ушли они все на Халапскую гору, оттуда будут стрелять в русских. Вчера начальник станции из Фюреда рассказывал, приезжал сюда на дрезине, а уж он-то знает.
Петер отворачивается.
— Ты сам-то откуда?
Мальчуган показывает в сторону озера.
— Вон там стоит будка.
— Твой отец обходчик?
Мальчик, опустив голову, медлит с ответом. Исподлобья смотрит на солдата. Губы дрожат, на лоб набегают морщинки. В один миг он вдруг состарился.
— У меня нет отца... — тихо говорит он. — Отчим... там, в будке.
— А что случилось с твоим отцом?
Мальчуган еще ниже опускает голову.
— Ушел на фронт...
Петер Киш, сразу подобрев, ласково смотрит на маленькую хрупкую фигуру паренька. Мальчик весь съежился на своем камне. Его худые плечи, словно обломанные крылья птицы, висят под шинелью. В больших глазах застыла печаль.
Мальчуган встает, подкатывает камень поближе к солдату и садится с ним рядом. Протягивает ему банку консервов.
— Откройте мне!
Петер лезет в карман за ножом. Лезвие ножа легко режет тонкую жесть, и мальчик с немым восторгом смотрит на сильные загорелые руки солдата.
— А вы, дяденька, тоже с фронта?
Нож в руках Петера замирает, он холодно кивает. Мальчик переводит взгляд на его солдатские башмаки.
— Мой папка тоже когда-нибудь вернется домой, — печально вздыхает парнишка и неловким движением проводит рукой по шинели солдата.
Петер режет хлеб, ставит перед мальчиком консервы, кладет ломоть хлеба и рядом ножик.
— Ешь, сынок...
Мальчуган с удовольствием уплетает консервы, потом спрашивает:
— А у вас, дядя, есть сын?
Петер отрицательно качает головой.
— А дочка?
— И дочки нет.
Мальчуган удивленно смотрит на него и слегка пожимает плечами, засовывая в рот большие куски холодной свинины.
Петер удобно вытягивает ноги, закуривает.
— Сколько тебе лет, малыш?
Ребенок заговорщически смотрит на него.
— Двенадцать будет.
— А как тебя зовут?
— Тони.
Наевшись, мальчуган кладет нож и отодвигает от себя консервы. Поворачивается к солдату, с улыбкой смотрит на него.
— Дяденька, вы поторопитесь, а то скоро они тут будут.
— Кто?
— Русские. Вчера начальник станции из Фюреда говорил, который здесь был... А мой отчим сказал, лучше убраться отсюда, а то русские заберут детей...
Молчание. Через несколько секунд мальчик снова обращается к солдату.
— Дяденька... вы, наверное, знаете... Правда, что русские увозят детей?
Петер Киш недоуменно пожимает плечами.
— Да ну, что ты...
Тони задумчиво сидит на камне и теребит край вещмешка. Губы его дрожат, лоб в мелких морщинках, которые делают его намного старше.
Над стройными деревцами повисли белые хлопья тумана. Кругом слишком светло, и это гнетет. Гора в тумане кажется особенно громадной. Вершины ее совсем не видно. Может, она достает до самого неба, а ее склоны касаются склонов другой горы?