Я поглядывала на место, где закрылась дверь, ослабленный разум рисовал звуки, которых не было, и дрожащую, туманную картинку на периферии зрения. Вот-вот появится щель, вот-вот послышаться шаги, сейчас-сейчас кто-то войдет, уже входит, он нападет до того, как я успею повернуться. Глаза устремлялись на зов страха, вновь и вновь натыкаясь на глухую темноту без намека на новых посетителей. Из последних сил я вытягивала руки, браслетами освещая камеру. Кажется, меня не предполагалось кормить, и уж тем более загадочные тюремщики не ожидали, что мне понадобится уборная. Всё пространство стен, пола и потолка оказалось обшито досками с выжженными на них символами. Большинство обозначений рисунков я даже узнала, благодаря моей работе с ограничителями.
— Бред, какой бред… Мне снова это снится?
Теряя возможность бороться с собственным отчаяньем, я забралась на койку, словно по-детски надеясь, что она убережет меня от чудовищ, рыщущих в темноте. Измученное тело начала колотить жуткая дрожь, разрозненные мысли метались в голове. Я пыталась оценить своё состояние, но в мысли лезли воспоминания о снеге, о небе и о черном песке. Об ужасах, коже, гниющей на костях и свободно сползающей с черепа, об утрате своего тела. Те крысы, жуткие, отвратительные крысы, окружавшие меня и поддерживающие сумасшедшую мысль: еще чуть-чуть, и ничего не останется, совсем ничего. Я думала о том, как смогу жить дальше без кусков плоти, и пока она опадала в песок, надеялась, что всё можно вернуть на место.
Кто мог навлечь на меня этот кошмар? Не находилось слов описать, какая проклятая мразь могла додуматься до такой пытки.
Хотя даже не это главное.
Я видела там среди ужасов еще кое-что, сшитое чьей-то неловкой рукой. Он был похож на Ньярла, он был… Где же Ньярл? Мы успели соприкоснуться пальцами, я точно это помню, но дальше в снег вытащили меня одну. Неужели он остался на берегу черного океана? Нет-нет-нет, так не должно быть, он обязан быть со мной.
— Ньярл, пожалуйста, ответь.
Затаив дыхание, я прислушалась к шуму в черепной коробке, но ни одной мысли, ни самого тонкого, незаметного голоса соседа я не услышала.
— Пожалуйста.
Набравшись терпения, я прижалась к стене, обняв колени, и мысленно заставила себя ждать, внушая себе столько сосредоточенности, сколько требовала едва маячившая в душе надежда. Замерев, боясь спугнуть или заглушить чужой голос, я почти перестала дышать, в безызвестности, бесконечно давящей темноте не понимая, не отслеживая, прошел всего лишь миг или бескрайнее количество времени.
— Ньярл!
Тишина в голове ощущалась как предательство.
Он остался там, не может быть, не может, не может…
Закрыв лицо ладонями, я сползла по жесткому матрасу, скрючившись нервно и напряженно. Хотелось куда-то себя деть, куда-то сбежать, возможно спрятаться в собственном сознании среди свечей, но ход туда был закрыт. Стоило только попытаться пробраться в ментальное убежище, как кожи на горле коснулось нечто горячее. Ощупав его, я услышала как браслеты ограничителей звякнули, стукнувшись о плотный металлический ошейник, как у рабов Тэта.
Давно я не была такой беспомощной.
Нагревшись, словно от печи, мои оковы сильнее замерцали, и вместе с тем будто подавили разум, возвращая меня в мутное беспамятство. Носа снова коснулся запах больниц, хлорки, кварцевания и мерзкий дух лекарств.
***
Среди холодных светлых стен неуютно настолько, что хочется плакать без остановки, пока не кончатся слёзы. На больничной койке неловко, неприятно, неудобно, тошно до той степени, что можно отдашь душу за возможность, просто перевернуться на бок, но капельницы, тянущиеся к катетеру, нельзя тревожить, врач и медсестры строго настрого запретили вставать, запретили сидеть, запретили возиться в постели. Не дай боже я поврежу едва спасенное тело, живот, и всё, что ниже. Дежурный и так сегодня смотрел на меня как на последнюю идиотку, когда я призналась, что еще собираюсь когда-то рожать. Такое простое, понятное желание быть любимой и завести семью почему-то встречает усмешку особенно у тех докторов, что постарше. Для них я не жертва чужой жестокости, а лишь дурой, безмозглой идиоткой, которая выпустит в мир таких же людей, как и я сама. Об этом почти в лицо мне заявила одна из самых хамоватых медсестер, разговаривая с коллегами у двери палаты.
Не то чтобы я не привыкла к такому отношению, но всё же надеялась, что это со временем поменяется.