— Иди уже, Жень, проспись! Авось выйдешь из запоя к выписке.
Их переговоры наконец-то утихли. Окно явно закрыли, медсестра пошаркала из палаты, демонстративно хлопнув дверью и бурча что-то будто бы под нос. Я с облегчением выдохнула, стараясь повернуться так, чтобы уснуть и скоротать время хотя бы до обеда, но за другой стеной, словно мышь в кладовой, зашелестел голос другой девушки, жалостливый, плаксивый, прерываемый всхлипами.
— Мне врач так и сказал: никаких детей не будет с таким маленьким тазом, не выношу. Как так? Другие выносят, а я нет? Я же здорова, у меня все справки есть. И Витя… Вите то я как объясню?
Сделав небольшую паузу и стараясь сдержать плач, она добавила чуть слышно:
— Он же к другой уйдет…
Телефон вновь зазвонил, мерзко вибрируя на тумбочке. На экране упрямо светился незнакомый номер, новый, еще незаблокированный мной в сердцах. Подспудно я представляла, кто это мог быть, но из узкого круга подозреваемых не нашлось никого приятного в общении.
Гипнотизируя незнакомые цифры взглядом, я расценила свои шансы дождаться Макса, чтобы он взял трубку и разобрался с этой проблемой, но условия были явно не в мою пользу. Сегодня мой единственный защитник не приедет, занятый какими-то неотложными делами, возможно, готовил всё к моей выписке, терпеть до завтра не было сил. Выключив телефон насовсем, я могла пропустить что-то важное и заставить его волноваться зря.
Скрепя сердце и дотянув время до следующего звонка, я наконец-то решилась ответить:
— Да?
— Ты же не думала, что насовсем сбежишь от меня?
Всего за какой-то краткий миг мои руки и голова похолодели так, будто их сунули в лед, пальцы судорожно сжали телефон. Мне хотелось тут же повесить трубку, но тело не поддавалось, скованное ужасом от звука этого голоса.
— Кто…
— Я знаю, знаю, где ты. Не волнуйся, я заеду за тобой.
Отбросив мобильный на одеяло, словно ядовитую змею, я лихорадочно отодвинулась от него подальше, сев к подушкам и на какое-то время даже забыв о боли. По позвоночнику пробежал неприятный холодок, меня затрясло как лихорадке, как в ознобе. Звонок прекратился, но на вспыхнувшем экране начали сыпаться сообщения.
Пора домой, Софи.
Забудь об этом недоразумении, никто кроме меня не сможет раскрыть твой талант.
Ты не сможешь найти помощи ни в ком другом.
Такому бриллианту нужна оправа.
Я твоя оправа.
Жду внизу.
Я в панике пнула телефон на пол, надеясь, что после этого он больше не зазвонит. Для верности стоило выкинуть его в окно или раздавить ножкой кровати, как мерзкого, вездесущего таракана. Заметно ослабевшее тело колотило будто в припадке. Низ живота заныл непривычно болезненно, стягивая меня в нервный, судорожный ком. Хотелось спрятаться, сбежать, но за мутной пеленой страха перед глазами не видно было даже двери палаты. Ломота и головокружение накатывали подобно приливным волнам, окончательно отрезая сознание от окружающего мира.
Совсем не поздно было открыть рот, закричать, позвать помощь, я даже вроде бы издала какой-то звук, но мобильный зазвонил снова. Упрямо, неотвратимо, впиваясь в голову своим жужжанием, мелодией, что вдруг раздалась из выключенных динамиков, противной трелью, напастью, которую нельзя было избежать. Телефон звонил и звонил, заполняя искаженной музыкой полупустую палату, и с каждым мгновением эта какофония всё больше напоминала мне пронзительный крик костяных флейт, невозможно мучительных для моего слабеющего слуха.
***
Новая вспышка боли выдернула меня из охватившего кошмара. На этот раз она мне чудилась не в шее, а к удивлению, где-то между началом бедра и коленом. Дернув конечностью, я ощутила чью-то крепкую хватку, а вместе с ней постепенное онемение, как бывает при сне в неудобной позе.
Потянув шею, я попыталась понять, что происходит, в кромешной тьме то и дело чудилось движение, будто передо мной растекались чернила на темном фоне. Неясно было, по-настоящему ли я вижу очертания некой твари над кроватью, или всё происходящее оставалось лишь игрой воображения, отголоском усталости и тревожных снов, терзающих меня. Черные отростки, тянущиеся к потолку и расстилающиеся прохладными шевелящимися змеями на кровати, угадывались во мраке подобно наваждению, мнимому присутствию, когда ты не представляешь, что именно коснулось кожи в полной темноте. Так можно было представить любое чудовище на месте того, что держало меня, и лихорадочная, взбудораженная фантазия пускалась во все тяжкие.
Сложно было взять себя в руки, сложно было понять, что именно слышит мой будто ослабевший слух, вой флейт отзывался в голове далеким эхом, он искажал все звуки, он мешал различать чужое шевеление по койке. Стоило лишь сосредоточиться, как я начинала замечать в окружении то, чего нет, и лишь одно было различимо вполне правдиво — глотки. Звук сглатываемой крови. Я разрывалась между желанием выдернуть ногу из плена и боязнью пораниться еще сильнее. Острые зубы запросто распороли бы кожу.