ани, взяв ответственность за дорогу на себя, сверялся со старой, потертой картой, проверяя, осталось ли хоть что-то из отмеченного на ней десятки, а то и сотни лет назад. Бережная длань картографа когда-то нанесла на бумагу и множество мелких деревень, и придорожные ночлеги, и отдаленные от основного торгового пути поселения, и редкие аптекарские сады среди вековых деревьев, но пока, куда бы я не зашла, куда бы мы не заглянули на остановках, нас встречали пустые глазницы домов, разрушенные и заросшие неизвестной миру серой мерзостью, похожей на лианы и тернии. То, что можно было назвать когда-то живым, давно обратилось в прах, пыль несметаемую ветром, или завывало где-то в отдалении, у холмов, где зоркий глаз мог подметить останки древних витиеватых корней плотоядного древа. Иногда казалось, что мы в одночасье остались одни на всем свете, и больше некого было встречать, не на что надеяться, и всё последующее путешествие нас не сведет с людьми или эльфами до самого аббатства и его крепких стен. Последнее, к слову, тоже было отмечено на картах, но такой отдаленной точкой, что почти не верилось в существование этого места. Десятки поселений остались пустыми позади, с чего бы вдруг монахам оказаться там, где они должны быть? — Софи, а напомни… напомни, пожалуйста, то… про слово… — Verbum meum volat sicut avis. Свесившись ко мне с края постели, мальчишка зажмурился от напряжения в попытке запомнить уже несколько раз произнесённые вслух слова, заставляющие некрос срываться с кончиков пальцев и обретать форму маленькой посыльной птахи. В последнее время он так привык к нашему соседству, что без зазрения совести мог разбудить меня среди ночи, если вдруг слышал, как мне снятся кошмары, и я начинаю плакать во сне. Иногда, в особенно тяжелые моменты, когда эмоции захватывали меня с головой, мальчишка тихо спускался рядом и прижимался к боку, ожидая, пока моё дыхание выровняется и всхлипы утихнут. Каждый раз после такого я показывала Натани новый фокус или заклинание, в полуночной темноте мы тихо шептались, заучивая основы магии. — Ver-bum… Это точно нужно записать. — Не спеши, доедем до города и купим тебе блокнот, обучение пойдет легче. — Но тренироваться нужно уже сейчас, пока ты тут. Софи, может, ты останешься с нами в аббатстве? — Натани… Бледное в лунном свете лицо исказилось в печальной, просящей гримасе. — Ну пожалуйста, хотя бы на год-другой. — Я не могу, милый, как бы мне не хотелось остаться, меня ждет путь к моему другу, мне нужно знать, жив ли он. — А как проверишь, вернешься к нам в Келлс? — Может быть, но это будет не скоро. О том, что меня ждало, если Элей погибнет к моему приезду, я старалась не думать. Без него и Ньярла будто не было больше достаточных «якорей» в этом мире. Я так долго разбиралась с чужой жизнью и проблемами, так переживала за других, что свои желания в конце концов исчезли. Прошло десять лет, достаточный срок, чтобы обо мне забыли и оставили позади. Даже Уне и Моргану не пригодится такая калека, хотя у меня и смелости не хватит показаться им теперь. Изъеденная, с ошейником, забытая без магии. Теплая юркая ладонь вдруг дотронулась до моих влажных щек. От смущения перехватило дыхание. — Софи, ты снова плачешь? — Нет, милый, нет, всё хорошо. — Я уверен, с твоим другом всё в порядке. — Правда? — Конечно. Зуб даю. Последнее прозвучало так удивительно серьезно и твердо, что я не смогла сдержать улыбку. — Ну раз целый зуб. Тогда верю. Медленные, еще блеклые лучи восходящего солнца скользнули по стенам разбрасывая причудливые тени от кривых придорожных деревьев. Новый день постепенно вступал в свои права, сон окончательно слетел с моих тяжелевших от слез век. Хотелось бы думать, что сегодня будет чуточку лучше, чем вчера, но пейзаж за окном во время всего пути сменялся неохотно. Я видела, что мы покинули самые зараженные земли у сердца Каро, но природа, измененная гнилью причудливым и неприятным образом, неустанно сопровождала нас, протягивая над торговой тропой длинные серые ветви, светящиеся каким-то жутковатым светом в темноте. Засыпая прошлой ночью, я наблюдала эти болезненные цвета на улице и сейчас готова была увидеть их снова, но в окружающем меня пространстве что-то пошло не так, что-то вдруг изменилось, неуловимо, но отчетливо. В попытках уловить перемены я напрягала и зрение, и слух, и даже обоняние, пока встревоженное сознание не уцепилось за сущую мелочь. — Натани. — М? — Ты слышишь это? Резко сев в своей импровизированной постели, я замерла, стараясь уловить каждый шорох колес, каждый скрип доски, каждый перезвон склянок на полках, каждый звук, доносившийся вне дома: в том числе тот самый, прерывистый и отдаленный, возвещавший о землях, еще не сгубленных серым мором. — Птицы! Совсем позабыв о сне матери и подскочив на ноги в мгновение ока, Натани бросился к окну, смело распахивая створки и высунувшись едва не по пояс. Рука не поднялась его одернуть, вместо этого я жестом успокоила разбуженную Анари, растрепанную и едва ли отдохнувшую после ночной работы. Каждый раз, когда нервное напряжение не давало уснуть, она часами корпела над одеждой, найденной в редких заброшенных поселениях, пока разум, сдаваясь слабости тела, не позволял сомкнуть глаза. — Что-то случилось? — Мы услышали щебет на улице, всё хорошо. — Щебет? — Видимо, где-то рядом есть звери. — О-о-о… Сонно потирая веки, эльфийка с трудом села в кровати, облокотившись на стену и подслеповато щурясь от света, всё больше заливавшего домик. — Анари, ляг, поспи еще немного, тебе нужно отдыхать. Посмотри на эти синяки под глазами. — Мелочи, я всё равно больше не усну, а дел, как всегда, будет много, вдруг получится найти немного кхм… кх… дичи… Похлопав себя по груди, эльфийка откашлялась, прикрыв рот ладонью. Хрупкая, безумно маленькая под грузом свалившихся на нее бед. Хоть насильно пои ее снотворным, чтобы она могла восполнить силы. — Анари… — Всё в порядке. Правда. — Что-то не заметно. — Мам, я сейчас вернусь! Не дав сказать и слова против, Натани вдруг отскочил от окна и, наспех натянув уличные ботинки, выбежал из дома прямо в пижаме. Растерянно замерев, мы почувствовали, как дом остановился, лошадь встала, видимо, дожидаясь возвращения хозяина, а мальчишка увидел нечто, заставившее его на всех порах броситься наружу. — Боги, у меня сердце сейчас из груди выпрыгнет, Софи… — Уже иду, не беспокойся. Подхватив сапоги, я на ходу обулась и шаркая разношенными, примятыми пятками по полу, выглянула на улицу, замерев на узком крыльце дома. Кристально чистый воздух, звенящий от прохлады и влаги, кольнул нос и забрался в легкие, отдаваясь в груди непривычной, почти забытой, бодрящей искрой, побуждающей как в детстве пробежать по траве и, раскинув руки, попытаться объять весь мир. Прекрасно понимаю тебя, Натани. Подобные моменты нужно ценить, особенно, когда стылый мертвый лес наконец-то сменился жизнью: полями и холмами яркой с зеленой травой, едва тронутой инеем первых заморозков. — Софи! Голос мальчишки послышался совсем рядом, его рыжая макушка мелькнула у валуна чуть поодаль от дороги. Последовав за ним, я с удивлением заметила на земле первые огненные всполохи, алые росчерки ядовито ярких пятен мака, и постепенно, как только незаметная тропа показалась полностью за обломком гор, мне предстало целое поле, усаженное багровыми, как кровь, цветами, прихотливо тянувшимися к рассветному солнцу. Смело забравшись в самую гущу, Натани сорвал несколько стебельков, с горящим взглядом оглядывая раскинувшееся богатство, высаженное здесь кем-то будто бы только для него одного. Замерев неподалеку, я с толикой укора посмотрела на расшалившегося мальчишку. — Как писаный был Демушка. Краса взята у солнышка, У снегу белизна, У маку губы алые, Бровь черная у соболя, У соболя сибирского, У сокола глаза. «Кому на Руси жить хорошо» Н.А.Некрасов — Маме хватит десяти? Может быть больше? Пятнадцать? А может вообще всё украсить цветами? Весь дом! — Возможно они растут здесь не просто так, возможно даже есть хозяин. Не проще ли привести сюда Анари и показать всё как есть? Помотав головой, с какой-то отчаянной серьезностью и упрямством мальчишка стиснул букет сильнее, не собираясь его отпускать. — Но мы же уедем скоро. — Иногда приятные воспоминания дороже засушенных цветов. Насупившись так, словно я решила отобрать у ребенка последнюю игрушку, Натани отвернулся, явно собираясь продолжить своё занятие, и вдруг застыл, заметно побледнев. Спустя мгновение перед нами на край поляны неожиданно вышел незнакомец, высокий молодой эльф, светленький, как и большинство земляков, с глазами ясными, как летнее небо. Он совсем не выглядел опасно или угрожающе, в движениях читалась почти неуловимая плавность движений и отстраненность, присущая некоторым мягким и понимающим наставникам, но мальчишка всё равно сорвался ко мне, немало перепугавшись, и привычно юркнул за спину. Что-то мне подсказывало, полукровка не очень ладил с родичами. — Простите, если потревожили, в пути мы давно не видели живых цветов, мальчик хотел порадовать мать. — Эти маки были высажены как память о почивших близких. Не для того, чтобы их топтали прохожие. — Прошу прощения, он не со зла. Лицо эльфа изобразило что-то между печалью и усталостью, кажется, мои слова не помогли сгладить вину. Что ж, я тоже никогда не блистала умением находить общий язык с остроухими, один только Морохир чего сто