Светлый едва не ликовал, откровенно горделиво улыбнувшись мне. Крыть было нечем, я умолк, но Аван, как наш вечный уравнитель, осадила Авеля.
— Сильно тебе это помогло? С Аластором?
— Авалин…
— Что? Магия лишь инструмент, и какой бы мощью ты не обладал, всегда найдется способ ее обойти. Гибель Ньярла тому яркое доказательство.
— Неужели ты тоже за прекращение поисков?
Ощущая себя чуть ли не злодеем, я с сожалением покачал головой.
— Я не говорил их прекратить, но и бросать всех доступных воинов будет неправильно, это пустые траты.
— Ты подозрительно уверен, что мы ее не найдем
— Всего лишь надеюсь на то, что она уже погибла.
— Каин, какого черта?! Что ты несешь?
— Ее участь может быть намного хуже, она вероятнее всего будет хуже, я молюсь за самый простой исход.
Глядя на Милу, я с неприязнью ощущал какое-то странное дежавю, будто оказывался в подобной ситуации ранее, но самозабвенно старался убедить себя в обратном. Поднявшись из-за стола, я рассеяно сложил часть бумаг в общую стопку, пытаясь выгадать время и подобрать слова всем тем безумным решениям, роившимся в черепной коробке.
***
— Так… ты выделишь мне деньги на прерывание?
Кажется, еще никогда не было так страшно называть вещи своими именами, я отчаянно мялась, бледнела и краснела, не понимая, почему же Каин молчит в такой важный момент. Поднявшись из-за стола, он рассеянно сложил бумаги в стопку, словно нарочно оттягивая разговор.
— Только не проси разбираться с этим самой.
— Нет, это не нужно, лекарства не нужны.
С явной неохотой он поднял взгляд на меня и подошел ближе, остановившись совсем близко, будто вот-вот обнимет, но вместо этого лишь осторожно положил ладони на плечи. Непонимающе хмурясь, я искала в его словах хоть какой-то смысл, но он ускользал от меня.
Неужели он не поверил?
— Не получится посещать это место так часто как раньше, но я хочу, чтобы поместье осталось в руках Блэквудов, и, к сожалению, не смогу предложить тебе больше.
— Блэквудов?
— Того или той, что появится у тебя.
Каин подхватил мою ладонь и невесомо, словно в знак уважения, осторожно поцеловал тыльную часть, пока я ловила ртом воздух, не в силах выдавить и звука. Ноги стали ватными, тело ужасно тяжелым, но сильные руки бережно удержали, не дав упасть.
Кошмары
Ни смерть, ни душевные или физические муки не могут породить такого отчаяния, какое вызывает утрата собственной индивидуальности. Обратившись в ничто, мы обретаем забвение; но осознавать себя существующим, одновременно зная, что ты лишён собственного «Я» и более не являешься единственным и неповторимым, чем-то отличным от всех других, — вот он, истинный апофеоз ужаса. Г.Ф. Лавкрафт «Врата серебряного ключа»
В неясной, мутной дымке полусна, когда сознание еще не подчинялось воле, а тело бесполезное и слабое, будто разбитый сосуд, не откликалось на позывы мозга, я мучительно и страшно ощутил тревогу, слепой нарастающий ужас, коснувшийся моей трепещущей души. Я запоздало старался подчинить его, понять, прочувствовать, но ускользающее, как скользкий угорь, знание лишь манило за собой, не поддаваясь, не позволяя ухватить свой хвост. Неправильность, смешение, неясность — всё, что оставалось мне, оседало на руках, на языке, как будто пепел после пожара, который я вдруг случайно упустил.
Что же случилось? Что это?
— Меня так мало… мало… не трогайте…
Я услышал чужой голос, слабый и тоскливый, срывающийся на всхлип, он будто вторил мне, но был не моим, он отдавался в голове, он жил в душе и был совсем родным, но словно незнакомым здесь. Разум отчетливо тянулся к звукам, желал найти источник, в то время как парализующий яд, как лед по венам, паника охватывала меня, с силой сковывая в своих объятьях и вынуждая всё моё нутро дрожать, вопить от страха, вопить от боли тысяч игл, вонзающихся под кожу… кожу… если бы она была, если бы был я…
Я помню, что я был, но есть ли я сейчас?
— Оставьте… От меня ничего не осталось…
Осталось ли хоть что-то от меня? Кто я?
Новый шум, иной, инородный и тошный, наполнил мои уши собой, будто раковину на берегу неведомого моря, и волны одна за одной набегали, мешали, смущали меня странным плеском, странной водой, что касалась песка плотно и вязко, как бесконечно огромное склизкое варево, студень, шуршащий песчинками у кончиков пальцев.
Так муторно, мерзко и гадко я чувствовал себя словно впервые, хоть и не мог сказать, чем же было наполнено прошедшее время, лишь ощущал, что тут определенно плохо и так отвратительно, что представить подобное невозможно. Констатировав это, твердо и убежденно как в единственно верный факт, я мысленно начал отсчет собственного существования как опору, второе рождение и осознание себя, я был кем-то, я являлся чем-то, я…