Я смог открыть глаза и узреть то небо, что собралось передо мной во всех цветах разъеденного, прогнившего остова мира, и ранее, как понял, был далеко не пепел на губах, а лишь останки плоти божественного тела. Мы будто в опухоли, съедающей себя и выпускающей из проклятой утробы черное, угольное море в маслянистых переливах. Горбы неведомых чудовищ скользили прямо под блестящей гладью, но не высовывались, копошась как черви под влажной кожей мертвеца. Того гляди покажутся, прорвутся к темной суше и явят мне свои уродливые тела, хотя я сам того не лучше.
Я мертв. я был мертв…
Память еще не совсем предала меня.
Перевернувшись на живот, я смог увидеть остров, стены руин и храмы из обломков других храмов, они стояли, громоздились, как свалка, непреднамеренные строения, лабиринтом соединяющие крыши с полом, стены этажей под разными углами и окна, двери не там куда прошла бы или вовсе поместилась бы часть человека или любого другого существа. Мне непонятны были искажения пространства, и глаз, вторя сознанию, отказывался улавливать переплетения проходов, если они были, и уж тем более залов, которые, как я был уверен, точно присутствовали, не поддаваясь измерению размера. Эти петли и углы, эти лестницы-ступеньки в никуда, украсившие стены, неисчислимые изломанные линии, от них болела голова, как и от архитектуры в целом, хотя я горячился называть эти дома, эти ваяния, умышленным строением. Ни один ум не мог осилить этот кошмар, и я в подспудном ужасе спешил отвернуться, ощущая, как разум теряется от одного вида кощунственного нагромождения камня.
Сколь отвратительный умелец мог придумать такую мерзость? Какой безумец был готов такое сотворить?
Мне тяжело было представить, чем именно нужно стать и как далеко зайти, чтобы в этом жутком месте возвести подобие храма. Кому он мог понадобиться и в честь кого выстраивался? Всем нутром я ощущал, что есть некто живущий здесь, и культ его породил не только святотатственные жертвенники, но и питал всю мерзость, всех тварей, живущих и поклоняющихся ему. То был не человек, нет-нет, даже не близко к человечности, хозяин — наверняка пришелец, иной и столь древний, что неразумной безграничной мощью выгрыз, выпытал у моих богов Завесу. Выгнать это нечестивое чудовище едва ли бы хватило сил у одной Луны.
Суматошные догадки вдруг прервало стрекотание на разные голоса и отголоски хлюпанья, чуть не сотрясающее землю. Как бы я не вглядывался вдаль, взору не показывалось солнце, хотя потусторонний тусклый, блеклый свет откуда-то из глубин камней и серого песка на суше озарял меня и остров, и черный океан, и небо, точнее то, что было вместо него — тонкую зыбкую грань мира, будто пузырь из поблескивающего вулканического стекла.
Отсюда не было выхода и не было входа. В отчаянии я коснулся зловонной студенистой волны у ног, но влага, будто в насмешку, замерла, застыв зеркальным полотном. Оно будто в чернилах щедро отразило ужас, подспудный, яркий, сокровенно страшный, такой, какой я сам представить бы не мог, но знал, точно чувствовал, что так со мной и будет. На глади жидкой смерти, обители всех тварей я вдруг узрел себя в забытом прошлом и погибшем настоящем. Лоскутами наспех скроенной кожи сшитый словно из разных частей я смотрел на себя в немом крике, отмечая правый глаз и клок волос Вира, нос Ньярла, губы мальчишки из сгоревшей деревни, часть ключиц, слишком светлых для первого человека, шею и затылок с кудрявыми прядями. Неровными бугристыми, воспаленными краями сходясь неловко, нелепо и криво в одном теле, что никогда не назвал бы единым. Мои органы, мышцы, и вся моя плоть, словно костюм не в размер, стенали и стягивались при каждом движении, грозясь разойтись, растерять всё, что непосильным трудом было собрано чьей-то жестокой рукой. Я не нашел оправдания этим кощунствам, но больше обиды, больше чувства потерянности меня занимал вопрос: чье же это сознание? Любимца Луны? Проклятого некроманта? Мальчика, потерянного в лесу? Кто?
Кто я…
Как проверить укрытое в черепной коробке? Вскрыть? Достать? Прикинуть на глазок? Мне нужно уточнить, за кого я вдруг размышляю, и… самое главное…
Чьё бьется сердце?
Пальцы почти зазудели, надеясь проникнуть поглубже в ребра. Мои ли? Или кто-то еще жаждет разорвать эти мерзкие оковы? Поможет ли это, или душа выглядит подобно отражению плоти? Как разобраться… может сам себе слыву врагом.