– Товарищ полковник, а можно узнать, что с ней сейчас?
– Забудьте слово «сейчас», молодой человек, – назидательно ответил полковник. – Для неё «сейчас» – лето 1943 года.
– Но ведь он сказал – всё в порядке, – Ковалёв кивнул на растрёпанного лейтенантика. Тот немедленно отозвался:
– Я хотел сказать, что по зарегистрированным аппаратурой параметрам точки пространственно-временной плоскости перемещение прошло успешно. Сказать, как она себя чувствует после перехода, сейчас невозможно.
– Вы сказали «сейчас», – уцепился за малейшую надежду Ковалёв. – А когда будет возможно?
– Дайте нам день-два, – ответил полковник. – Я считаю, что в архивах мы найдём её следы. Да, и свяжитесь с ротой охраны, уточните – не обращалась ли женщина предпенсионного возраста?
«Точно!» – сообразил Ковалёв, – «если она переместилась на 25 лет назад, то сейчас ей под пятьдесят».
Целый день у Ковалёва всё валилось из рук. Он задумчиво следил за ленивым миганием лампочек на консолях управления – машины были не загружены. Основными потребителями машинного времени был математический отдел, их задачи крутились на ЭВМ вычислительного центра днём и ночью. То, что сейчас им нечего считать – плохой признак. Значит, они просто не знают, где и когда Машка, и не могут просчитать переход во времени. Получается, её отправили в один конец, и причём – неизвестно куда.
На душе было погано. Тут ещё за плексигласом машинного зала машет трубкой дежурный офицер – мол, к телефону! Он снял трубку параллельного аппарата.
– Старший лейтенант Ковалёв!
– Товарищ Ковалёв, это Арнольд Оскарович.
– Слушаю вас, товарищ представитель ЦК!
– Алексей Викторович, у меня к вам будет неофициальная просьба. Если вас не затруднит, зайдите ко мне в гостиницу после службы.
– Хорошо, Арнольд Оскарович, – растерянно ответил Ковалёв. В трубке уже были короткие гудки, а он всё пытался понять – что бы это значило?
Вечером он не пошёл в общежитие, а сразу направился в гостиницу. Арнольд Оскарович не назначил время. Ну что же, если его ещё нет в номере – придётся подождать. Вот и знакомая дверь, чуть больше месяца они с Машкой так же стояли перед ней. А ведь это он втравил её в это дело! Получается – это он виноват в её гибели!
На стук дверь открыл хозяин номера. Арнольд Оскарович выглядел не лучшим образом – мешки под глазами, чуть подёргиваются уголки рта.
– Алексей Викторович, прошу прощения, что нарушил ваши планы. Проходите, пожалуйста.
– Что вы, Арнольд Оскарович! У меня не было никаких планов. Все мысли только о ней. Как она там?
– Знать бы ещё – где именно «там». Алексей Викторович, мне не совсем удобно это говорить, но я хотел бы, чтобы вы уделили мне немного времени. Не сочтите это за нарушение субординации.
Ковалёв удивлённо поглядел на него. А Арнольд Оскарович достал из портфеля бутылку «Столичной» и несколько банок консервов.
– Я думаю, что она для вас не чужой человек, и вы тоже сейчас переживаете.
Ковалёв сглотнул комок в горле и молча кивнул.
– Возьмите стаканы там у графина, на подоконнике, – Арнольд Оскарович распечатал бутылку. Налив по полстакана, он сказал:
– Надеюсь, эта история закончится хорошо.
– Обязательно надо чокнуться, – протянул свой стакан Ковалёв. – Не на поминках же!
Закусив консервами, Арнольд Оскарович спросил:
– Ваш отец жив?
– Да, – кивнул Ковалёв.
– Воевал?
– Да, с 43-го и до конца.
– Что рассказывает?
Ковалёв попытался вспомнить, что отец рассказывал про войну. На память приходили только какие-то пустяки – как делили тушёнку, как ухаживали за медсёстрами… Непосредственно про бои отец ничего не рассказывал, только становился задумчивым, когда на праздники надевал боевые награды – три ордена и три медали.
– Вот именно! – кивнул Арнольд Оскарович. – Фронтовики не любят об этом вспоминать. А знаете, что самое тяжёлое на фронте? Ждать! Ждать приказа о наступлении, ждать товарищей с боевой операции. Но там-то хоть ясно, что происходит. А тут – был человек, и нет его. И непонятно, что можно сделать, чем помочь. Вы меня понимаете?
– Это я её уговорил! – стукнул по столу кулаком Ковалёв. – Если бы не я…
– Не вините себя. Если бы не она, то кто-то другой. Но она сама хотела быть первой. Понимаете, есть такие люди, которые хотят быть первыми. И ничего с этим не сделаешь. Наверное, это такая порода, наследственность. Но эти люди и гибнут в первую очередь, часто не оставив потомства. И когда-то порода людей, которые хотят быть первыми, вымрет, и останутся только вторые. И тогда прогресс человечества остановится.