После обеда Анфиса Сергеевна собиралась, а Павел Андреевич анализировал сообщение Евстигнеева, находя в нем много сомнительных мест. И даже более того — лживость. Подумал, что происшествие в автороте могло случиться при нем, до отпуска, и перекладывать вину на кого-то не пришлось бы. Останься он в отряде до холодов, тоже снял бы с объекта строителей и перебросил на вторую чинить отопительную систему. В отношении Духарева, может быть, допущена излишняя горячность, и Суров, если рассудить по совести, не так уж много взял на себя, задержав рапорт.
Службист до мозга костей, Павел Андреевич отдал должное умело проведенному Суровым пограничному поиску. Твердость начальника штаба, как, впрочем, и устранение им Платонова от вмешательства в свои действия, тоже пришлись Павлу Андреевичу по душе: в схожей ситуации он поступил бы точно так же, если не резче.
Переоценка фактов продолжалась, и в конечном итоге это неизбежно привело Павла Андреевича к той грани логического мышления, когда вопрос: «Чего же ты хочешь от Сурова?» — поставил Павла Андреевича перед необходимостью ответить на него без уверток. Вопрос оказался не из легких.
Граница, как, может быть, ничто другое, вырабатывает в человеке потребность в самоанализе, привычку постоянно и по любому поводу анализировать правильность своих решений и действий. К такому заключению полковник Карпов пришел не сегодня. Сейчас он поймал себя на желании не определять свое отношение к Сурову, ибо самоанализ, как он понимал, в данном случае не принесет ему радости. Осознание своей неправоты огорчило, на душе у Павла Андреевича стало тяжело. Однако состояние это вскоре прошло. «Что ни говори, — подумал Карпов, — Суров не вправе был отменять мои решения. Я не уверен, что он не сделает новых ошибок, поэтому я поступаю правильно, экстренно возвращаясь домой».
37
Вера часто обращала взгляд к белевшему на прикроватной тумбочке телефону, иногда смотрела в окно, прислушивалась к шагам прохожих на скрипучем снегу. И телефон молчал. И не слышно было знакомых шагов.
Из окна были видны залитые голубоватым светом крыши домов. Лунный свет высветлял стену напротив, и тени голых ветвей в рамке оконного переплета отпечатались на ней причудливым сплетением.
После вечера у Кондратюков Вера стала надеяться, что отныне их жизнь с мужем наполнится новым содержанием, исчезнет холодность, доводившая ее временами до отчаяния.
Вера нетерпеливо ждала мужа из аэропорта. Было поздно. Спать она не ложилась из боязни уснуть и прозевать возвращение мужа. Представляла, как он, холодный с мороза, пахнущий снегом, взбежит на их этаж, на ходу расстегивая шинель и сняв с головы шапку, влетит в комнату.
Вера подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение, подсвеченное луной. С удовлетворением отметила, что беременность пока мало заметна, и содрогнулась при одной только мысли, что в какой-то момент хотела избавиться от ребенка.
Она пошла в спальню, поближе к телефону: ведь с минуты на минуту позвонит Юра, обязательно позвонит, она чувствовала это. Села в кресло и ощутила сильное сердцебиение.
«Глупая! — мысленно обругала себя, прижав руку к груди и чувствуя, как сильно стучит сердце. — Ревнуешь!.. К женщине, по случайному стечению обстоятельств оказавшейся у него в доме, когда ты насовсем уехала с Черной Ганьчи!.. Между ними ничего не было. Фрося не дала тебе для ревности ни малейшего повода. Просто по-бабьи, шутя сказала: «Гляди, Вера, в оба глаза: мужик у тебя молодой, красивый, а Людка эта — ох и сильна!»
Вера не хотела себе признаться, что ревность не замыкалась на Люде, она имела еще и другую сторону, и тут Вера оказалась до отчаяния бессильной: службе Юрий отдавал всего себя. Однажды в запальчивости он прямо так и сказал:
«Не могу разорваться надвое. Знала, за кого выходила».
Резко зазвонил телефон, и Вера, весь вечер с нетерпением ждавшая звонка, от неожиданности даже качнулась назад, к спинке кресла. Аппарат долго трезвонил в тишине, пока Вера, судорожно проглотив слюну, не сняла трубку.