— Да так, пустяки… Лучше о себе думай, сил набирайся. Знаешь кого встретила вчера, когда от тебя возвращалась? Ни за что не угадаешь.
— Я о письмах тебя спрашиваю.
— Было одно… Что-то запамятовала.. Да шут с ним, с письмом. Успеешь. Никуда не денется. Найду, принесу. Где-то бросила в номере.
Лгать она не умела. И чем больше нагромождала она небылиц, тем сильнее запутывалась, забывая связывать концы с концами, а когда он ласково потрепал ее по руке, смутилась и умолкла.
— Кончай придумывать, Фиса, — заметил он с усмешкой. — Ты же знаешь: не отстану. Прочитай вслух, А не хочешь, дай мне. От кого письмо?
— Сват прислал. Разной ерунды нагромоздил. Не надо тебе его читать. Поговорим лучше о другом.
О другом он уже думать не мог.
— Хочешь меня расстроить?
— Что ты, Паша! — Она всплеснула руками. — Как можно сказать такое? Да будь он неладен, сват. — Она порылась в сумочке, достала конверт. — На вот. Получишь большое удовольствие. — Она умолкла. Достала письмо из конверта и протянула мужу.
Написанное убористым почерком «послание» — так сразу окрестил его Павел Андреевич — с трудом уместилось на двух листах линованной бумаги, заполненных с обеих сторон. Первый десяток строк касался здоровья Павла Андреевича. Евстигнеев писал, что он и его жена обеспокоены, волнуются, но, надеясь на благополучный исход, шлют пожелания скорейшего выздоровления.
— Ишь ты, крючок! — в сердцах воскликнул Павел Андреевич. — Они обеспокоены!
Анфиса Сергеевна вскинула голову.
— О ком ты?
— Да сваток наш пишет со слезой. Насобачился, сукин сын!
— И ты ему веришь? Я так ни на йоту.
— Погоди, Фиса, дочитаю.
«…И еще по долгу службы и родства сообщаю Вам, товарищ полковник, что в Ваше отсутствие подполковник Суров…»
Павел Андреевич вдруг почувствовал сильный прилив к голове. Пальцы изо всех сил сжали листки. То, о чем сообщал Евстигнеев, возмутило его до глубины души. Как чувствовал, что именно так и получится! Самовольничает Суров. Совсем распоясался.
Павел Андреевич не замечал ни своих дрожащих от волнения пальцев, ни того, что стало трудно дышать, ни испуганных глаз жены.
С несвойственной ей резкостью Анфиса Сергеевна выхватила письмо из рук мужа и, скомкав, сунула в сумочку.
— Этого еще не хватало! — сказала нервно и возмущенно. — Ты в своем, уме? Ляг сейчас же, ляг, как полагается, тебе говорят. И всю брехню из головы выбрось. Нашел кому верить — Евстигнееву! Курам на смех. И думать не смей о письме. — Она поправила под головой мужа подушку, спрятала руки под одеяло, как маленькому.
Он повиновался. Но письмо из головы не выходило.
— Как не верить, ежели все — правда! Какое он имел право отменять мои распоряжения? Евстигнееву квартиру выделил я. Стало быть, обсуждению не подлежит. — Он вынул руки, сжал кулаки. — Да я его за такое самоуправство!..
— Паша!
— Что — Паша?
— А то, что ничего такого особенного Суров не натворил. Погоди возражать. Ты велел Мелешко уволить. А он несколько по-другому распорядился. И разумнее, скажу тебе. Да, да, Пашенька, разумнее. Поступи ты с самого начала как Суров — и разговора бы никакого не было. А что квартиру не дал свату, так в том не вижу большого греха. Мелешко она нужнее. С Мелешко, откровенно скажу, ты поступил не по справедливости. Как-никак, а вы с ним однокашники по училищу. Самому бы додуматься не увольнять, а перевести в отряд. Нет, Паша, я с тобой не согласна.
— Я у тебя никакого согласия не спрашиваю. И, пожалуйста, в мои служебные дела не вмешивайся! — Павел Андреевич сжал правую руку в кулак и помахал ею в воздухе, неизвестно кому грозя.
И опять Анфиса Сергеевна укутала его в одеяло.
— В твои служебные дела я никогда не вмешивалась, — сказала она спокойно. — Гневаешься напрасно. Весь аж дрожишь, — добавила с усмешкой. — Нет, дорогой, во всех случаях, о каких написал тебе сват, я держу сторону Сурова. Другой на его месте, правда, поступил бы чуток хитрее. А в Сурове хитрости нет. Не в пример тебе.
Павел Андреевич не мог не улыбнуться ее словам.
— Тоже мне нашла хитрована!
— А то нет? Где надо — умеешь. А Суров еще не наловчился. Но, думаю, со временем от тебя к нему перейдет. Ты научишь его уму-разуму. Это дело наживное. Послужит с тобой…
— Видать, не послужит, — сорвалось с языка Павла Андреевича. — Вернусь, все решим. Ну, хватит. Скажи, у тебя карандаш и бумага есть?
В сумочке нашлись и шариковая ручка и бумага. Анфиса Сергеевна вопросительно посмотрела на мужа.