Жена не умолкала, и он, делая вид, что поглядывает в окно, в темноту, где неистовствовал ветер, боковым зрением ловил на себе Анфисин полный отчаяния взгляд и понимал, как она устала за этот так называемый отдых на фешенебельном курорте. Она, безусловно, угадывала его неизбывную тоску по той жизни, из которой его выключила болезнь, и терзалась с ним заодно, и переживала, и соглашалась, что да, нужно домой, на службу — куда же еще ему, как не в милый сердцу отряд. Но не нужно двоиться, и спешить не следует, убеждала она, всему свое время.
Он не двоился, в нем продолжал жить прежний Карпов, жестковатый, неторопливо спешивший исполнять порученное ему дело, и он никогда не опаздывал с исполнением, привык к основательности во всех вопросах. Лишь с годами поубавилось внешнего спокойствия и чувства несколько обострились, стало резче восприятие окружающего — как при сильном освещении, когда все изъяны выступают наружу.
Последнее время Павел Андреевич иначе чувствовал, по-иному осмысливал, да и видел по-новому. Все это сливалось в одно — опыт, который накапливался подспудно. Он пребывал в убеждении, что время научило его видеть людей, уметь заглянуть им в душу, полюбить их, неодинаковых, но одинаково дорогих ему. Да и было за что. Исполнительные, без особых претензий к жизни, они отправлялись туда, куда им приказывали: на Дальний Восток и в Среднюю Азию, на Север и Юг, на край света. И делали там свое дело как положено, по совести, потому что посвятили себя границе.
Как можно их не любить!
Они платили ему любовью, искренне радовались его удачам, как своим собственным, огорчались его огорчениям.
То почти восторженное состояние души, которое он ощутил в себе в этот миг, думая о товарищах, разом уступило место гневу, едва опять на ум пришел Суров. Ишь ты, выискался пришелец, человек со стороны! Свои порядки вводит. Нет, милейший, со мной этот номер у тебя не пройдет!
Павел Андреевич искоса взглянул на жену — она совсем извелась, напрасно отговаривая его от неразумного шага, доказывала, что ему следует долечиться, а там, в отряде, ничего такого не случится без него.
Павел Андреевич стоял на своем: домой!
— Заказывай билеты на следующую среду. И не спорь, не доказывай.
28
На балконе стонали голуби. От их воркотни Суров проснулся, решив, что голубиная возня ему померещилась. Но нет, снова послышались голоса птиц.
Можно было бы еще немного полежать в постели, но Суров этого не любил и стал потихоньку выбираться из-под одеяла.
— Я не сплю, — послышался голос Веры. — Голова раскалывается.
В сумерках городского утра он увидел, как она трет ладонями виски.
— Принести таблетку?
Подобие улыбки появилось на ее лице.
— Ты элементарных вещей не знаешь. Нельзя мне сейчас. — Вера села на кровати, поправила волосы.
«Плакала, пока я спал, — виновато подумал Суров, разглядев Верино лицо. — А я дрых».
— Посмотри лучше в окно, — прошептала Вера.
На перилах балкона топтались сизарь и розоватая голубка с белыми крыльями. Голубка то переступала с лапки на лапку, то поджимала под себя одну и другую поочередно. Сизарь слетел на внешнюю часть подоконника, постучал клювом в стекло, будто просился внутрь, в тепло, и смешно подергивал сизой, с белой проплешиной шеей, приподнимая и опуская головку. Казалось, от тщетных усилий заглянуть в человеческое жилье черный зрачок в оранжевом птичьем глазу налился краснотой.
Вера неотрывно смотрела в окно, вздыхая и устремив неподвижный взгляд в одну точку.
— Холодно, — сказала она, ежась, и Суров не понял, ей ли зябко или она имеет в виду птиц на балконе.
Этажом выше грохнули об пол чем-то тяжелым. Перепуганные птицы сразу же улетели. Вера съежилась, нырнула с головой под одеяло.
Суров опустил ноги на прикроватный коврик, сделал пару движений; прежде чем начать настоящую зарядку, стал стягивать одеяло с Веры.
— Подъем! — скомандовал, помня, что в Карманово таким вот образом частенько поднимал жену, и ей нравилась эта форма напоминания о том, что и ее ждет работа. — Вставай, — потормошил со за плечо.
— Сейчас.
От взгляда Сурова не ускользнуло поспешное Верино прикосновение лицом к подушке, наверное, для того, чтобы промокнуть слезы. Было в этом движении что-то от неправильности их отношений, когда Вере приходилось скрывать естественное. От этого стало нехорошо на сердце.