Люда коснулась пальцами его руки в перчатке.
— Вы на меня очень сердитесь за вчерашнее?
— Я — на вас?
— Разве жена ничего не сказала вам? Я думала, Вера Константиновна немедленно передаст и еще от себя добавит. Странно…
Час от часу не легче, подумал Суров, теряясь в догадках. Люда тем временем принялась рассказывать, что виделась вчера с Верой и не где-нибудь, а у них дома, и объяснилась с ней, и ничуть не жалеет об этом.
— В чьем доме? — не понял Суров.
— Идемте. Если у вас есть немного времени, пожалуйста, идемте и выслушайте меня до конца.
Он пошел рядом с ней, приноравливаясь к мелкому, частому шагу, ждал продолжения разговора, но Люда и слова не произнесла, пока они не достигли старинной церквушки в центре города, напротив медицинского института, где ему предстояло повернуть направо, в отряд. Суров смотрел на раскрасневшееся от ветра лицо Люды, опушенные инеем ресницы. Войдя в сквер, Люда остановилась.
— Осуждайте. Можете ругать меня последними словами, — видимо, продолжая вслух свои мысли, произнесла она, — но иначе я не могла… Понимаю: поступила дурно, причинила вам зло, но так уж получилось. А хотела я только добра. Всем. Вчера я была у вашей жены. Мы долго говорили, я рассказала ей обо всем — нам ведь нечего скрывать, верно? А жена ваша мне не поверила, хотя сделала вид, что, мол, все в порядке. Даже поцеловала меня.
Суров не мог разобраться в своих чувствах к Людмиле. Скорее всего, она привлекала его как женщина. Понимал: Люда не из тех, кто вешается на шею, лишь сильное чувство могло толкнуть ее на безрассудный поступок; после встречи в поселке он не переставал думать о ней и был убежден, что она искренне любит его и, сумей он ответить взаимностью, эта женщина пойдет за ним на край света, не задумываясь о последствиях.
— Я никак не пойму одного: зачем вам понадобилось встречаться с моей женой?..
Спросил, не задумываясь, как она воспримет заданный с жестокой прямолинейностью нелегкий вопрос. Знал, что наверняка причинил ей боль, потому что она сразу как-то съежилась, вобрала голову в плечи, словно ожидая, что сейчас он ударит ее или скажет что-то неприятное. Чувство протеста придало ей силы, и она спросила:
— А вы всегда отдаете отчет своим поступкам?
— Как правило, всегда. — Сейчас он уже не хотел вникать в психологические изыски, толкнувшие женщину на такой поступок, захотелось вернуться домой, объясниться, с Верой. Хотя что он скажет ей?
Люда судорожно вцепилась в его руку.
— Извините, Юрий Васильевич! Я хотела… Мне нужно было знать… крайне нужно… Я так жить не могла… Не могла, пока не узнала бы… Теперь мне легче. Вера любит вас… любит…
Лишь сейчас он заметил, что Люда вся в черном, лицо ее бледно. В Сурове шевельнулось чувство сострадания к ней, но он не знал, что сказать ей.
— Люда, прошу вас, послушайте, — сказал мягко, взял за руку, дав знак пройти немного вперед. — Мне нужно объяснить вам раз и навсегда. Я обязан сказать со всей откровенностью…
— Я и так все знаю. Не надо. Вам нужно на службу, — ответила, высвободив руку, не желая слушать. — Я вас и так задержала. Простите. — Посмотрела ему в лицо долгим взглядом. — Прощайте, Юрий Васильевич, и еще раз извините за причиненные вам неприятности. Я этого не хотела, поверьте. — Она быстро повернула назад и затерялась в толпе.
С ее уходом в Сурове что-то оборвалось. Он поискал ее глазами. Не найдя, увидел поравнявшегося с ним Кондратюка. Откозыряли друг другу и молча продолжили путь. Заместитель шагал рядом, нога в ногу, набычившись, глядел в одну точку. С таким трудно разговориться. Но вот на выходе из сквера им встретилась молодая женщина и он так галантно уступил ей дорогу, что она невольно задержала на нем взгляд.
Вместе поднялись в штаб.
— Через час попрошу зайти ко мне, — сказал Суров Кондратюку. — С картой и списком офицеров отряда.
Войдя к себе и раздевшись, вызвал кадровика. И тот, словно только и ждал этого звонка, сразу же явился. Суров думал увидеть нахмуренного, обиженного седого майора. Такой Евстигнеев был ему как-то ближе, что ли, симпатичнее.
Однако вошел прежний, угодливый, державший нос по ветру человек. С мягкой улыбкой на лице он замер в полушаге от стола и виновато заморгал.
— Майор Евстигнеев по вашему приказанию.
— Садитесь, Евгений Трефильевич. Проект приказа готов?
— Так точно. Мы за этим строго следим.
И ни слова больше. Сидел молча, немного вытянув шею, ждал, пока начальник прочтет и подпишет приказ, касающийся Кондратюка, — об объявлении ему благодарности и поощрении ценным подарком по случаю сорокапятилетия и за безупречную службу.