— Не поверишь, да я и не собираюсь тебя убеждать, но очень быстро я понял — деньги еще не все. Существует нечто более дорогое, нежели хорошо обеспеченная жизнь.
— Но ты, насколько я помню, всегда ставил такую жизнь во главу угла. Ты был завистлив. Постоянно кому-то завидовал.
— Да, я завистлив. Все люди таковы. И ты, и вообще все без исключения. Это, если хочешь, стимул прогресса. Но нет, Андрей, в глубине души я завидовал не богатству… Долгий это разговор, поэтому не хочу его начинать. В твоих глазах я, конечно, холуй, человек без Родины, без бога в сердце, отщепенец…
При всей своей материальной обеспеченности Алексей Спешилов жил за рубежом двойной жизнью: при внешней удовлетворенности он в глубине души ненавидел хозяев за то, что приходилось пресмыкаться, быть вечно настороже, в страхе за свое будущее; он ненавидел чуждый ему образ жизни, ненавидел мелочную расчетливость, чуждую его русской натуре. С годами его стала захлестывать тоска по Родине, и тогда, не находя места, рискуя навлечь на себя большие неприятности, он рыскал по городу в поисках советских туристов. А встретив их, почему-то мрачнел еще больше. Он буквально заболел манией бесконтактного общения с соотечественниками и, в отличие от себе подобных, не старался всучить им антисоветские брошюрки. Наоборот, сам искал случая разжиться советской газетой или журналом. Достав, запирался дома и читал от корки до корки. И когда в один далеко не прекрасный день ему предложили роль ван Дорфена, у него не хватило сил отказаться.
— Вот ведь как получилось. — Спешилов залпом выпил стакан холодной воды из графина, посмотрел вокруг блуждающим взглядом. — Думаешь, я надеялся проскочить? Нет. Чудес не бывает. Еще там, — он показал рукой за спину, в окно, — когда мне намекнули о возможности побывать в Союзе, уж не знаю, чем объяснить, но я интуитивно почувствовал — придется платить по счету. Самой дорогой ценой. Я ни на минуту не обольщал себя надеждой… Чему ты улыбаешься, Андрей? Не веришь? Что ж, наверное, на твоем месте я бы тоже улыбался… Во мне все оборвалось, когда я согласился ехать сюда. И еще была оглушающая, неизбывная пустота. — Постучав себя кулаком по груди, Спешилов посмотрел в глаза бывшему другу: — Зачем я все это рассказываю тебе?
— Зачем, в самом деле? — Кобзев непонимающе пожал плечами. — Все равно мне не понять. До сих пор пытаюсь проникнуть в его психологию — и не могу. Можно понять крепко обиженного Советской властью — тем движет чувство мести, ненависти, если хотите. Но Спешилов — это выше моего понимания. Если бы не Советская власть, оставаться бы ему до скончания века сыном сапожника и — по преемственности — сапожником… Впрочем, мои рассуждения, вероятно, излишни.
32
В гости к Кондратюкам Суровы отправились с опозданием. Виновник торжества, Григорий Поликарпович, отворил дверь и со словами: «Милости просим к нашему шалашу» — проводил в комнату. Все приглашенные уже были в сборе.
У себя дома Григорий Поликарпович выглядел совсем другим человеком — был разговорчив, весел. В штатских брюках, при галстуке, в белоснежной сорочке он казался лет на пятнадцать моложе.
— Представляю очередную пару, — громко провозгласил и поцеловал Вере руку: — Вера Константиновна и Юрий Васильевич Суровы. Прошу любить и жаловать.
Суровы на некоторое время оказались в центре внимания, и оба испытывали неловкость. Юрий Васильевич пожимал кому-то руки, кивнул Лазареву, Тимофееву, с кем-то знакомился, называя себя и повторяя: «Очень приятно!»
— К столу, — распорядилась хозяйка.
Лишь сев и мало-помалу оправившись от смущения, Суров увидел Кобзева, чему немало удивился. Андрея Вадимовича усадили с ним рядом по левую руку. Еще более непонятным было присутствие четы Ястребеней. Капитан явно чувствовал себя не в своей тарелке, хотя, как и все, пришел в штатском, не шедшем ему синем костюме с нелепо цветастым красно-белым галстуком. Тимофеев и Лазарев сели рядом с женами. Сурова с ними знакомили, но он запомнил одни лишь имена — Лазареву звали Марией, Тимофееву — Варварой. И еще были Евстигнеев и удивительно похожий на него главврач больницы, где работала Ефросинья Алексеевна.
— Ну, мать, что есть в печи, на стол мечи. — Григорий Поликарпович был в ударе. — А вы, гостечки, отдайте дань уважения кулинарным способностям моей благоверной.