— Правильно, Гришунчик. — Из кухни, как пава, выплыла хозяйка дома, неся на растопыренных ладонях блюдо дымящейся паром картошки. — Правильно, Гришунчик, твой день, ты и распоряжайся. Держи, — передала ему картошку не глядя, наверняка зная, что он ее примет и поставит куда надо.
Но Григорий Поликарпович решил по-своему — протискиваясь в узком проходе между стульями и стеной, обнес гостей.
— Собственноручно. Из рук именинника, так вкуснее, — приговаривал, переходя от гостя к гостю. — А вам — две, сказал он Кобзеву, смутив его и вызвав комично прозвучавший вопрос:
— За что?
Все рассмеялись.
— В Москве такой не подадут.
Становилось шумно. Тимофеев что-то сказал, рассмешив Лазарева с женой и сидевшего визави Евстигнеева.
Кобзев постепенно освоился. Быстро разделавшись с картошкой, в самом деле оказавшейся очень вкусной, попросил добавки и, получив ее, снова из рук именинника, стал есть медленно, приправляя ее щепоткой-другой острой специи.
— А вы что, картошку не любите? — обернул к Сурову порозовевшее лицо. — В Москве в самом деле такой не купишь.
— Как вам сказать… Люблю, умеренно.
— А неумеренно — что?
— Не задумывался. Мне все равно что есть. Лишь бы вовремя.
— Вы оригинал, Юрий Васильевич. Как наш Андрей. Ему тоже еда безразлична. А к спиртному вообще не притрагивается.
Тут-то и выяснилось, что доктор биологических паук Кобзев состоит с капитаном Ястребенем в дальнем родстве, и Аля, то бишь Алевтина Викторовна, доводится ему, Кобзеву, не то троюродной, не то двоюродной племянницей.
Разговорившись с Суровым, Андрей Вадимович уже ни на кого не обращал внимания. Разговор с Суровым захватил его, хотя какой это был разговор — говорил фактически один Кобзев — о себе, об Алиных родителях, не всегда лестно отзываясь о них. Виктора Сергеевича он назвал способным ленивцем, а супругу его, Таисию Саввишну, отнес к разряду московских клушек, не интересующихся ничем, кроме семьи.
— Это просто поразительно — Алька у них не похожа ни на отца, ни на мать. Славная девочка. Андрею наверняка будет с ней хорошо. Меня поразило, как быстро она освоилась в новой для нее среде. Вернусь в Москву и обязательно приятно порадую родственников.
— Когда вы туда собираетесь? — поинтересовался Суров.
— Как раз об этом я хотел спросить вас. Хотя, признаться, мне здесь нравится. Не понимаю, почему Андрей рвется отсюда. Чем ему здесь плохо?
— Впервые слышу.
— О, так я его выдал? Да, он скрытный, Андрей-то. Но хороший, прямо-таки отличный парень, уверяю вас. Честный и принципиальный, чего не скажешь о его тестюшке. Ни в коем случае не отпускайте его.
— Не покурить ли нам? — предложил Суров.
— Дельное предложение. — Тимофеев поднялся первым. — Где у вас подымить можно, Ефросинья Алексеевна?
— Гришунчик, проводи.
Григорий Поликарпович проводил желающих покурить на веранду и вернулся к гостям. Вскоре из комнаты полилась песня, поначалу нестройно, вразноголосицу. Но вот Григорий Поликарпович завел свою, украинскую, о казаке, ушедшем на войну, запел приятным сильным тенором, и уже после первого куплета подчинил себе женские голоса, но не подавляя их, а как бы только усиливая звучание.
Кобзев кашлянул и улыбнулся, щуря узкие глаза.
— Превосходно.
Суров молчал, слушал. Один за другим умолкали женские голоса, остался единственный, грудной, с надрывинкой, придававшей ему особую задушевность. До боли знакомый женский голос вторил Кондратюку, то возвышаясь над ним, то замирая. Суров слушал и не верил. Не мог поверить, что это его жена, его Вера обладает таким колдовским дарованием, от которого даже пробирает озноб. Вера немного пела, он это знал: совсем неплохо исполняла родные украинские песни. Но чтобы за душу схватило, как вот сейчас, чтобы защемило сердце — такого не случалось еще ни разу. Вот уж никогда не думал, что песня способна так захватить, увести за собой.
Не один он поддался ее власти: вытянув шею, держа да отлете дымящуюся между пальцев сигарету, внимал мелодии Тимофеев; Кобзев щурил улыбчивые глаза, а лицо было строгим, сосредоточенным.
Песня кончилась. В доме наступила тишина.
— Братцы!.. — вдруг ошалело заметался Андрей Вадимович. — Да это же… это… Да вы, братцы, понимаете, это же талантище!.. Ни шиша вы не понимаете. — И, неожиданно сорвавшись с места, как угорелый бросился в соседнюю комнату.
— М-да, — задумчиво произнес Тимофеев. — Вот уж поистине талант! Не ожидал.
Все вместе возвратились в шумную комнату, где Ефросинья Алексеевна тщетно пыталась вернуть гостей к столу, к сладкому, а они, взволнованные, обступили Веру, упрашивая спеть еще.