Суров, как и все остальные, внимательно слушал Кобзева, на душе у него теплело, хотя одновременно горчило от ощущения некоей неправоты сказанного. Как знать, думал он о себе и о Вере, кто за кем должен был отправляться на край земли? «Откуда известно, что не я был обязан развивать ее талант, а она по долгу жены — следовать за мной во все медвежьи углы, страдать от несметного обилия комаров и мошкары на Черной Ганьче и таежных поселениях?»
— …Очевидно, я наговорил лишнего, но, ей-богу, от души, из уважения к вам, независимо от того, кто какой пост занимает. Не удивлюсь, если среди вас, милые женщины, обнаружатся не только прекрасные певицы, но и одаренные художницы, и талантливые актрисы, и думающие врачи, и даже поэтессы… Кому-то суждено жертвовать собой. Такой жребий выпал на вашу долю. Что поделаешь? Ну что ж, мне остается пожелать вам всем радостей, здоровья, счастья, благополучия. Пусть вам будет хорошо, друзья. А мне позвольте откланяться.
— Не позволяем, — дурашливо закричала Ефросинья Алексеевна. — Так не пойдет, дорогой наш Андрей Вадимыч. Вы нам праздник не комкайте. Алевтина, ты чего смотришь! Скажи ему.
— Андрей Вадимыч, — мягко попросила Аля. — Просим вас остаться.
— Гриша, поухаживай за гостем, — повелела хозяйка мужу. — Чайку налей еще, торта отрежь.
Ухаживать Григорию Поликарповичу не пришлось: во дворе, под окном затарахтел мотоцикл, посылая одну за другой захлебывающиеся очереди, а минуту спустя за Суровым и Тимофеевым прибыл посыльный.
— Приглашают к телефону, — доложил солдат.
33
Неурочный звонок, вырвавший Сурова и Тимофеева из домашнего тепла и повергший в уныние их жен, сам по себе не говорил ни о чем. Оперативный дежурный не внес никакой ясности.
— Вас просили позвонить в Кисловодск, — доложил он и назвал номер телефона. — Просили срочно.
— Кого-нибудь из нас? — уточнил Тимофеев.
— Приглашали обоих.
Из Кисловодска Сурову ответил мужчина, сказал, что передает трубку жене товарища Карпова.
Некоторое время Анфиса Сергеевна не могла слова молвить. Лишь справившись с волнением, а может быть, со слезами, сказала, что по настоянию Павла Андреевича пригласила обоих, что в следующую пятницу они возвратятся домой.
— Нельзя ему… Еще лежать надо, — опять взволновалась она. — Но разве ему докажешь? Он и билеты уже заказал. Пожалуйста, встретьте нас в аэропорту. Вы уж извините — так хочет Павел Андреевич, и я вас прошу согласиться.
Анфиса Сергеевна явно чего-то не договаривала.
— Здесь что-то не так, — высказал сомнение Тимофеев. — Либо командирша темнит, что так на нее не похоже, либо…
Суров был удивлен не меньше. Просьба выглядела действительно очень странной: если на то пошло, больного командира встретили бы по собственной воле, без приказа. Еще большее недоумение вызвал загадочный звонок, последовавший вдогонку за телеграммой, которую Суров так и не показал Тимофееву.
Разговор по телефону не оставил Сурова равнодушным, но и не произвел особого впечатления, однако натолкнул на мысль поторопиться с учениями, провести их до возвращения командира, потому что неизвестно еще, как он к ним отнесется, не усмотрит ли в этом посягательства на свой командирский авторитет.
— Давай проведем, — согласился Тимофеев и добавил, что, с его точки зрения, полезно тренировки начать завтра в ночь.
— Сегодня. Лишняя тренировка не помешает.
— Можно сегодня. — Быстро согласившись, Тимофеев, вопреки привычной для него последовательности, спросил совсем о другом: — Ты не задумывался, кто накатал телегу? Меня это очень интересует.
— Меня — нисколько, Евстигнеев. Наверное, он. У меня душа спокойна — хоть две телеги и бочку впридачу.
Душой Юрий Васильевич был с оставшейся у Кондратюков Верой, жил отголосками ее песни, исполненной дуэтом с Григорием Поликарповичем, и той, новой, что зазвучала в нем самом, породив противоречивые чувства — недоверие и восторг. Ощущение счастья пересиливало. Хотелось домой, к Вере. Чувство просветленности не покидало ни на минуту, и диву давался — да что же такое с ним происходит? Он глупо улыбался, понимая, что улыбка не к месту и не ко времени, и, пересказывая Тимофееву содержание телеграммы, не мог ее погасить.
— Чему радуешься? — Тимофеев оседлал стул и оперся на спинку. — Павел Андреевич угостит с пылу с жару! — Но тут же, вырвав стул из-под себя, стал перед Суровым. — Ягодки впереди, Юрий Васильевич…