- Подход? Зачем? - удивляюсь, не сдержав смешка.
- Вам полгода вместе жить.
- И что? Я собираюсь контактировать с ним только по делу.
- Даже если только по делу, - учит Нина, - Будь с ним мягкой и ласковой.
- Еще чего!.. - восклицаю возмущенно, - Мягкой и ласковой пусть с ним будет его Линда! Условия нашего брака зафиксированы в брачном договоре, и в нем ни слова не сказано о мягкости и нежности!
Нина, снисходительно улыбнувшись, треплет меня по макушке и принимается убирать посуду со стола. Я же, поблагодарив, выскальзываю из кухни и поднимаюсь к себе.
Сумок и чемоданов у меня не много - всего три. Выкатив один из них, самый большой, в коридор, я возвращаюсь за остальными.
- Помощь требуется? - неожиданно совсем рядом раздается голос Гранса.
Подпрыгнув на месте, я резко разворачиваюсь.
- Не надо так подкрадываться!
Его скептичный взгляд яснее ясного дает понять, что подкрадываться - это последнее, в чем можно заподозрить Стивена.
- Это все? - указывает кивком головы на мои сумки, - Или есть еще?
От выброса адреналина в кровь мое сердце все еще хаотично дергается в грудной клетке. Сдунув с лица прядь волос, хватаюсь за ручку чемодана.
- Я сама справлюсь.
Выкатываю его из комнаты и захожу обратно за дорожной сумкой.
Стивен решает не спорить - забрав оба чемодана, несет их вниз. Мне остается сумка, ремешок которой я перекидываю через плечо, и иду следом за Грансом.
Держу дистанцию, чтобы не дышать ему в спину, когда вместе спускаемся по лестнице и встаю поодаль в холле, когда Юрий Андреевич, Агния и Ангелина выходят проводить нас.
Только сейчас до меня начинает доходить, что буфера в виде этих троих между нами больше не будет. Нам придется взаимодействовать в пределах одного, пусть даже огромного, дома.
От нервного напряжения начинает потряхивать.
- Приезжай, Стеша, не забывай нас, - говорит Данилов, по-отечески прижимая мою голову к своему плечу.
- Разумеется.
Потом меня обнимают Агния и Ангелина и даже целует в щеку Давид. Со Стивеном прощаются более сдержанно, но ему это, кажется, только на руку.
На улице снежок и тепло. Стоя под навесом террасы, я наблюдаю как Гранс складывает мои чемоданы в багажник, а потом, аккуратно опустив его крышку, смотрит на меня.
- Иду... - бормочу сама себе и спускаюсь с крыльца.
В его машине я не была ни разу. Несмотря на то, что женских вещей нигде не видно, это наверняка территория Линды, поэтому сидеть на переднем пассажирском не очень уютно.
Стив занимает водительское кресло, поправляет полы короткого серого пальто и мягко трогает машину с места.
Ставлю сотку на то, что водит он как пенсионер, не нарушая ни единого правила и пропуская на дороге всех подряд.
Закусив обе губы, мысленно злорадствую от этого сравнения.
- С твоими домашними была проведена беседа. С каждым по отдельности.
- По поводу?
- По поводу конфиденциальности и неразглашения, - говорит он ровно.
- Они все подписывали соглашения о неразглашении, когда папа принимал их на работу! - отвечаю с вызовом, потому что мне не нравится, что он ставит меня в известность постфактум.
- Твоего отца больше нет, Стефа. Эти соглашения потеряли юридическую силу.
- И что?.. Я уверена, что никто из них не стал бы болтать языком.
- Ты уверена, а я нет.
Повернув голову, смотрю на его ровный профиль и злюсь.
- Они работают у нас уже очень давно...
- Предлагаю закрыть эту тему.
- Что?..
- И еще - будет лучше, если ты будешь носить свое кольцо.
- А ты?
- Я тоже буду надевать его, когда это будет необходимо.
- И я. Буду носить в случае крайней необходимости.
Лежащая на руле рука расслаблена, ни один мускул на идеально выбритом лице не дергается. Ему плевать.
Я выдыхаю, потому что не собираюсь растрачивать энергию на пустяки. Мне еще предстоит отстоять право заниматься тем, чем я хочу.
И я не намерена ждать полгода.
Глава 5
Стефания
В доме тепло, светло и пахнет готовящейся едой. Взволнованно дыша, я раздеваюсь в прихожей.
Сердце в тисках сжимается, когда думаю, что больше никогда не услышу здесь голоса отца и его тихих шагов.
Стивен и наш водитель Григорий Алексеевич заносят вещи, а я раздеваюсь и прохожу в гостиную.
Тут все точно так, как было при папе - раздвинутые на максимум портьеры на окнах, потому что он любил свет, и потрескивающий камин. Из нового только его траурный портрет, который я, сняв с каминной полки, прижимаю к груди.