Вкус оказался ужасным, но очень знакомым. Когда-то в прошлой жизни на своём последнем пиру Хань Нао пил нечто похожее.
— Хунхун собрать-ла трава, ходить на гора-гар, хунхун хийх вино из травы и зерно! Хороший вино! Крепкий! — крякнул тумэн Наранбат, один из командиров войска, умевший немного говорить по-имперски.
Ксинг мог поспорить со словом «крепкий». По сравнению с его прошлой жизнью, даже выпивка хунхунов пришла в упадок. Раньше она сбивала с ног и обжигала горло, словно расплавленный металл. Теперь же пилась легко, словно вода, и если бы не травы, немного скрашивающие омерзительный привкус, пить это было бы невозможно.
— Зерно? — удивился Ксинг. — Я не знал, что вы засеиваете поля.
— Сеять-ла зерно? Хунхун? — засмеялся Наранбат. — Наранбат понимай! Сэнгэн-хан шутить! Хунхун воевать! Зерно забрать, у! На кумыс или айраг менять, ар! Вино-ар делать!
Разговор через переводчика был медленным и доставлял немало трудностей. Но, увы, попытка беседы с Батулганом, используя метод, которому когда-то научила Альмирах, вышла пусть и не полностью провальной, но и успешной её назвать тоже не получалось. Батулган являлся самым сильным воином среди хунхунов, которые, как оказалось, собрались на «курултай», где должны выбрать «хана» — самого сильного и доблестного воина. И этим самым ханом обязательно бы выбрали Батулгана, если бы не появился Ксинг. Так что теперь Батулган звался «жиргэмом», а шапка — символ самого сильного воина, досталась Ксингу. Он успел выяснить самое главное — направление в сторону Империи, а потом у Батулгана покраснели глаза и пошла носом кровь. Ксинг его, конечно же вылечил, но общаться дальше пришлось более традиционным способом. Напоследок, преодолевая боль, Батулган успел спросить, что великий Сэнгэн-хан желает отведать на пиру. Вопрос Ксинга безмерно удивил, но он всё равно ответил, что ему не надо ничего особого, достаточно куриной грудки: священного хунхунского блюда, без которого не обходится ни одно важное начинание. После этого Батулган вытер кровь из-под носа и что-то выкрикнул своим подчинённым на хунхунском. И те, похоже, перестарались, занявшись истреблением кур, бегающих между шатрами или сидящих в деревянных клетках.
— Пей-эр вино, кушай-эр куриный грудка, у! — сказал Наранбат. — Сэнгэн-хан есть великий баатар, ар!
Ксинг взял длинный кинжал, наколол на него кусок куриной грудки и подставил рог, в который Наранбат налил выпивку из большого кожаного бурдюка. Ксинг, чувствуя торжественность момента, встал с лошадиного седла, на котором сидел, обвёл взглядом хунхунов и сказал:
— Наша первая встреча вышла не очень удачной. Нам пришлось сражаться, и я очень скорблю по погибшим. Я считал, что пролитая кровь встанет между нами и вы будете считать меня врагом. Поэтому такого приёма, такого гостеприимства, такого роскошного пира не ожидал абсолютно!
— Сэнгэн-хан илтгэгэ хамгийн сайн байна, та биднийг ашигтай идэд, — громко выкрикнул перевод Наранбат, — болон тиймэс ямар че агулгар ойлгож чадагуй «абсолютли»!
[Великий Сэнгэн-хан говорит, что на нас не злится, что он доволен угощением, и что-то ещё, но я не понял слово «абсолютли»]
Хунхуны зашумели и зашептались друг с другом. Усиленный слух Ксинга чётко разобрал многократно повторяемое слово «абсолютли». Он довольно улыбнулся — всё оказалось именно так, как рассказывали мерзавец-учитель и отец. Хунхуны действительно обожали куриную грудку и действительно восхваляли богов этим странным словом.
— Знать-сказать, великий Сэнгэн-хан, что значить «абсолютли»? — шёпотом спросил Наранбат, когда Ксинг выпил, съел грудку и снова сел.
— Конечно! — всё ещё довольно улыбаясь, ответил Ксинг. — Я знаю, что для вас куриная грудка — священное блюдо, еда богов. И что каждый раз, когда вы её едите, говорите слово «абсолютли», вот так вот выражая наивысшую степень превосходства!
Наранбат удивлённо поднял брови, видать, удивляясь осведомлённости Ксинга.
— Юу хэлэв их нартай хан? — нетерпеливо спросил Батулган.
[Что сказал великий хан?]
Наранбат склонился и что-то зашептал тому на ухо. Батулган выслушал своего тысячника, о чём-то ненадолго задумался, наконец, приняв решение, твёрдо кивнул головой. Он встал, вскинул богато украшенный коровий рог и, усилив голос с помощью ци, воскликнул:
— Их Сэнгэн-хан хотол, ки бид онодрийн баярда маха зогсо, болог таны бурханд эрхэмлэнэ!
[Великий Сэнгэн-хан желает, чтобы мы на пирах всегда ели куриную грудку, и этим славили его богов!]
Хунхуны затихли, затаив дыхание.
— Бид ургэлж «абсолютли» болон «уот так уот» гэж ярилцаж байх юм!
[Мы всегда должны говорить «абсолютли» и «уот так уот»!]
Среди хунхунов поднялся гул. Они громко приветственно закричали, вскинули кубки, выкрикивая «Абсолютли!» и «Уот так уот!». Ксинг расплылся в улыбке — а ведь он поначалу решил, что подлец-учитель обманывает их с Мэй, и если бы не отец, подтвердивший позже эти слова, Ксинг так считал бы и до сих пор. Впрочем, один раз сказанная правда не делала учителя меньшим мерзавцем и подлецом!
— Харарай! Сэнгэн-хан харц байна! — крикнул Батулган, и хунхуны разразились громкими воплями.
[Смотрите! Сэнгэн-хан доволен!]
Ксинг удовлетворённо кивнул головой и продолжил трапезу. Он пил перебродившее кобылье молоко, ел конину, баранину и сыр, провозглашал тосты, которые никто не понимал, но все громко приветствовали, и, наоборот, выслушивал тосты хунхунов, которые добросовестно переводил Наранбат. Ксинг чувствовал, что время уходит, ещё один день потрачен зря, но бросить всё как есть и отправиться в Империю было бы не слишком правильно.
— Ты сильный воин, Сэнгэн-хан! — перевёл Наранбат слова Батулгана. — Хунхун не знай Империя сильный воин! Хунхун думай слабая, как кобылья сыр, ар!
Ксинг, получив похвалу, взгрустнул. Да, он победил хунхунов, но сделал это не совсем честно, не по-геройски. Нет никакой доблести, чтобы воздействовать на ослабевших за циклы и столетия хунхунов своей ци. По сравнению с настоящими героями и мерзавцем-учителем, Ксинг всё равно пока оставался слабаком. А уж по сравнению с отцом, который не только владел ци, но и умел управлять огромным войском, вообще являлся младенцем: пусть уже не икринкой и не головастиком, но пока ещё и не карпом.
— Помните генерала Гуанга Нао? — спросил он. — Ну конечно же помните! Так вот он был по-настоящему силён! И когда-нибудь, когда я обрету настоящую силу, стану таким же!
Наранбат быстро зашептал на ухо Батулгану. Тот шепнул что-то в ответ.
— Гуанга Нао сильная? — наконец, спросил Наранбат. — Сильней Сэнгэн-хан, у?
— Сильней! Сильней настолько… Насколько взрослый сильнее ребёнка! — ответил Ксинг, погрузившись в воспоминания. — И его воины тоже не слабаки!
— Ребёнок-сын, у? Аах! Понимай! Отец твоя, Сэнгэн-хан, сильный баатар, ар! — кивнул Наранбат.
Ксинг попытался поправить Наранбата, но тот уже повернулся к Батулгану и начал быстро пересказывать содержание разговора. Так что Ксинг просто махнул рукой — преподавать варварам уроки истории у него не было ни времени, ни желания.
Хунхуны собирались продолжать пир ещё долго: девять солнц и девять лун, но время поджимало. Вновь осмотрев, раскинув ци, войско и лошадей, убедился, что, если не считать играющего в крови хмеля, все здоровы, и собрался прочь.
— Мы всегда ждай Сэнгэн-хан, у! — заявил Наранбат.
— Я тоже рад, что с вами встретился! — ответил Ксинг, сильно покривив душой. Встреча вышла глупой. Пусть она и принесла результаты, но отняла слишком много времени.
Он снял меховую шапку, повертел в руках и вернул удивлённому Батулгану, нахлобучив тому на голову.
— Ну я пошёл, — сказал, наконец, Ксинг, в последний раз окинув море шатров, лошадей и пирующих хунхунов. — Больше не бунтуйте и всегда оставайтесь верными подданными Императора!
Он покрутил в руках кусок кожи с нарисованной на ней грубой картой, сверил направление и извлёк из браслета верный цеп.
— Их хан хэнэ сонсож гэж байна у? — спросил Батулган.