Деревья чуть шумели вершинами, и это невнятное бормотанье почему-то навевало грусть. Над лесом на противоположном берегу расплылась розоватая полоска. День вновь обещал быть жарким. Подойдя к лодке, Петр пощупал мягкие, мокрые от росы борта, подсоединил насос, нажал:
«Чвах! Чвах!» — в тишине утра звук этот резал слух, и Петр стал качать тише.
Вчерашняя выброшенная рыба белела на воде, и даже мелкая рябь, поднятая утренним ветерком, не могла ее скрыть. А сразу за камышом белели большие пятна. «Раз, два… Семь. Восемь! — насчитал Петр и бросил весла. — Восемь! Фитили! Вот тебе и рыбка!» Он схватился за весла и направился к первому фитилю — вчерашнему. Приподнял. Половина рыбы уснула. Он потрогал ее — рыба была твердая и осклизлая. Прикосновение к ней вызывало отвращение. И Петр с ожесточением дернул нижнюю веревку и вытряхнул фитиль. Живая рыба сразу ушла на дно. А мертвая сгрудилась у лодки. Петр взмахнул веслами. Лодка тронулась, и мертвая рыба, попав в струю, поплыла следом. Петр, обламывая ногти, вытряхнул второй фитиль, третий… И только когда последний, восьмой, фитиль легко обвис в руках — оглянулся. Весь залив был покрыт мертвой рыбой. Ветерок гнал ее на середину, она медленно покачивалась на волнах.
В сетях рыбы было тоже много, и та, которая попала еще вчера, уже уснула. Петр спешно выпутывал живую, обрывая ячею, и все оглядывался на белое большое пятно посередине озера.
Про рыбнадзор он забыл…
Вода, стекая с сетей, хлюпала под ногами, Петр давно промок, но не замечал этого. Только на берегу он перевел дух, воровато оглянулся на палатку и потащил сети в кусты.
Вернувшись, он не стал переодеваться в сухое, боясь потревожить сына. Развел огонь, начистил картошки, с радостью прислушиваясь к усиливающемуся ветру. «Рыбу отгонит к тому берегу… А если ветер переменится? — он аж застонал, представляя мертвую рыбу вот здесь, около их берега — Ох, Степан… Я-то не знал, что столько рыбы, но ты-то…»
— Папа! — раздался голос Димки. — Зачем сети снял? — Димка стоял в одних трусиках, поеживаясь от ветра.
— Я, э-э-э, понимаешь… — Петр не сразу нашелся, что ответить, было неловко и стыдно.
— Сети сушить нужно… Дядя Степан приедет, тогда поставим… — пробормотал он. Потом прикрикнул, чтобы восстановить равновесие:
— Почему раздетый?! — И добавил, по-настоящему тревожась: — В палатку. Живо! Простынешь…
IX
Когда Петр открыл глаза, сразу почувствовал неладное. По-кошачьи быстро он повернулся к выходу, высунул голову из палатки и удивился — все небо заволокло тучами. Ветра не было, и тишина стояла необычная, какая-то торжественная тишина…
Петр собрал вещи, которые могут намокнуть, оттащил подальше от воды лодку и оглядел горизонт.
Тучи закрыли небосвод. Но это были не зимние, медлительные, тяжелые тучи, а быстрые, клубящиеся. Лес стоял не шелохнувшись. Озеро без единой рябинки, хотя и потемнело. Не пели птицы. Не плескалась рыба. Все замерло. И Петр тоже замер, чутко, по-звериному вслушиваясь. Душу его наполнял восторг…
Тугой нарастающий шум послышался издалека. Все ближе, все слышнее… И вдруг над головой так треснуло, что Петр пригнулся. Грохот прокатился над лесом, озером и, не успев потеряться вдали, повторился снова. Еще! И внезапно, не только сверху, а, кажется, со всех сторон хлынула лавина воды, отгораживая от Петра все только что виденное. Струи были жесткие, но теплые. И как ни быстро Петр нырнул в палатку, вымок до нитки.
Димка крепко спал, подложив под щеку ладонь. Сладкая ниточка слюны тянулась из угла рта на подушку. И при виде спящего сына, Петра вдруг охватило такое умиление, что не хватило воздуха в груди, и он поспешно отвернулся, приник к щели у входа в палатку. Частый, крупный дождь бил по земле, образуя потоки, которые сразу же катились в озеро.
Сколько прошло? Минута? Две? Вечность? Как завороженный, Петр смотрел на пляску дождевых капель, вслушивался в мелодичный, ровный шум. И вдруг шум стал слабеть, удаляться куда-то в сторону. Петр выскочил из палатки. Темная полоса дождя прошла по озеру, посередине. И вот совсем исчезла за лесом.
«Сейчас, сию минуту произойдет чудо», — понял Петр и разбудил сына. Тот вылез из палатки несказанно удивленный переменой в природе и тоже замер, не задавая никаких вопросов. Небо над ними заголубело. Свет рвался сверху, со стороны ушедшего дождя. И вдруг засияло все кругом, заплескалось множеством оттенков, заискрилось. Лес, камыш, кусты, трава стали изумрудные, но каждое дерево, каждый куст, каждая травинка, листочек, иголочка были видны, дышали и жили. Озеро заголубело, распахнулось, казалось, только полоска леса на противоположном берегу отделяла его от неба. А звон, звон птичьих голосов звучал, стоял вокруг.