Паром ткнулся к причалу. Трактора, надрывно треща и пуская клубы синего дыма, потащили тележки в гору. Я обогнал их на середине подъема. Парень полез в карман, вынул сигареты. Закурил. Потом спохватился, протянул пачку мне. Я качнул головой. Он хрипло сказал:
— Выручил ты меня, отец, — и замолчал, высунув голову в окно.
«Переживает», — понял я и прибавил газу. Дорога гравийная, но ухоженная, без больших колдобин, так что скорость можно держать приличную.
— Ты бы не высовывался. Недалеко до беды. Камушек из-под колес, — ласково дотронулся я до его гладкого, горячего плеча. — Крепись. Может, еще и ничего. Предчувствие, оно знаешь… Не всегда. Вот у меня сегодня… Зря взбудоражился.
Он не слушал. Откинулся на сиденье и закрыл глаза.
— Сколько матери лет? — спросил я.
— Чего? — очнулся он.
Я повторил вопрос.
— Сорок.
По трассе шел междугородный автобус. Я посигналил ему фарами. Шофер сбросил скорость, потом остановился. Я вылез из машины, подбежал к нему:
— Возьми парня. Мать у него умирает.
— Давай быстрее, — закричал тот и зашипел дверями.
Парень сконфуженно протянул мне деньги, но я запихал его в автобус и пошел к машине. Мне тоже нужно было спешить. Друзья-отпускники просто съедят меня вместо завтрака и обеда.
Я заехал в райцентр, заправил полный бак бензином. Зашел в магазин, купил хлеба и бутылку коньяка, чтобы было чем отбиваться, и погнал к парому. Предчувствие больше не томило меня, будто что-то плохое уже случилось. «Это было предчувствие чужой беды», — понял я, идя на предельной скорости, рискуя на поворотах вылететь в уже начавшую желтеть пшеницу. Теперь меня мучила совесть. «Нужно было домчать парня до города. Ну, потерял бы еще два часа…»
Друзья, конечно же, простили меня, грубовато пошутив что-то насчет вдовушек. И лишь самый молодой из нас, ровесник тому парню — Володька, скорчил презрительную мину:
— Нужно было мужику уехать в город, вот он и наплел…
Мы дружно цыкнули на него и потом еще минут десять беззлобно поругивали бесчувственную молодежь, умащивая сытые животы на надувных матрацах в прохладе палатки, в ожидании вечернего клева.
Утром я сказал:
— Раз уж вчера так вышло, съезжу за молоком и хлебом сегодня я.
Володька, а была его очередь, чуть не завизжал от восторга, но, уже сидя в лодке, не удержался, съязвил:
— Только ты уж сегодня того… Не дай себя обмануть.
К магазину я подъехал рано. Занял очередь за двумя бравыми дачниками-пенсионерами, поглядывающими на меня как на чужую свинью, залезшую в сад. Очередь собиралась шумно. Продавщица — худая женщина, зевая и прикрывая рот рукой, отпускала привычно, не переставая лениво судачить с какой-то кумушкой о деревенских новостях. Дождавшись, когда бравые пенсионеры набрали по мешку еще теплого, мягкого хлеба, я попросил четыре буханки поподжаристей. Продавщица, видя чужака, подала неохотно и стала отсчитывать сдачу.
— Беда с этими городскими, — сказала она между делом. — Вчера вечером закрываться стала… — Я взял сдачу и хотел идти, но что-то заставило остановиться. — Подъезжают три парня на машине, ящик коньяка берут. Молоденькие…
— Ящик?! — ахнула кумушка. Очередь перестала гомонить, прислушалась.
— Ящик, по пятнадцать тридцать, — гордо сказала продавщица. — Я говорю — на свадьбу, что ль? А один мне: «На спор выиграл». Это что же за такой спор, спрашиваю. «Поспорили, — говорит, — что меня до города без денег довезут». А я ему — кто ж тебя, милый, за бесплатно от нас повезет, да еще в такую даль… Паром, дорога плохая… А он смеется: «Есть дураки…»
— Врет! — твердо сказала кумушка. И очередь одобрительно зашумела. — Нет нынче таких дураков. А потом, у него денег нет, аль как?
— Обыскали его дружки, забрали все деньги и пустили на спор, — громко, стараясь подчинить очередь, сказала продавщица. — Он и соврал, будто мать у него помирает. Отвезли…
Я стал пробираться к выходу, низко опустив голову. А сзади разгорался спор — отвезут, не отвезут. И лишь махонькая старушка прошамкала: