— Где Армен? — не здороваясь, сердито спросил Иван Егорович у темнолицего пожилого армянина, который мешал раствор в огромном железном ящике.
Тот удивленно глянул на него, усмехнулся:
— За пиломатериалом уехал.
Усмешка окончательно разозлила Ивана Егоровича, он закричал, срывая голос:
— А ну, кончай работу! Кончай, говорю! Все вниз! Я кому говорю?! Вы что, меня не знаете? Запрещаю работать! Слазь!
— Зачэм крычышь, председатель, — сказал пожилой, очищая лопату. — Сейчас раствор кончим, пошабашим. Нэ ругайся, мы люди подчиненные. Нам Армен скажэт: «Работай!» Работаем. Скажет: «Бросай работу!» Бросаем.
— Где он — Армен?
— Гаварю — за пиломатериалом уехал. Скоро будет.
— А когда уехал?
— Утром рано. Нэ бэспокойся, сказал — будэт — значит будэт! — утешил председателя пожилой и пошел вслед за остальными к пруду мыться. — И нэрвы бэрэги, они тэбэ еще сгодятся, — крикнул уже издали.
— Еще и издевается. — Иван Егорович негромко выругался и, присев на бревно, полез в карман за сигаретами. Приходилось ждать.
С пруда повеяло прохладой. Солнце медленно садилось где-то за лесом, окрашивая верхушки сосен в красный цвет. Удлинились тени. Белый цвет резче выступил на фоне помертвевших других красок, фасад здания стал четче, объемнее…
«Хорошо как здесь! — подумал Иван Егорович, отмякая душой. — Фонари сюда не яркие, а матовые и пониже, только над землей, чтобы не спотыкаться. И чтобы видно и небо, и сосны, и звезды… А ребятишкам какое раздолье… Пруд. Грибы. Ягоды… На том берегу нужно малинник заложить, пусть сами ухаживают и сами лакомятся. Да клубники… И яблонь тоже… Поговорю с директором школы — пусть разобьет во-он там пришкольный участок. На следующий год теплицу соорудим. От этой кочегарки и топить. Круглый год свежие овощи. В пруд карпов запустим. Лягушки потеснятся. Завтра же позвонить Савеличу насчет мальков… Тьфу ты! — спохватился он и стукнул себя кулаком по лбу. — Дурак! Завтра тебя с работы снимут. Ох, ты черт! Да где этот Армен?»
Не давая остыть злости, Иван Егорович полез на леса и стал сбрасывать кирпичи с несхватившимся раствором. «На тебе! На! — бушевал он, не чувствуя боли в оцарапанных пальцах. — Надуть захотел! Меня так просто не возьмешь. Нет!»
Домой он пришел поздно, измученный и опустошенный. Разделся. Ужинать не стал.
— Нина! — тихонько окликнул жену. — Сколько у нас денег на книжке?..
Назавтра Иван Егорович, хоть и провел бессонную ночь, но чувствовал себя победителем. Завернув внушительный пакет в газету и делая вид, что не замечает удивленных взглядов колхозников (слух, что председатель снял все деньги с книжки, конечно, просочился), он решительным шагам направился в сторону пруда. Машину не стал брать, не хотел свидетелей.
Армен был на месте.
— Так вот кто у мэня стены ломает! — мрачно воскликнул он, с опаской поглядывая на сверток в руках председателя.
— Ладно-ладно, — примиряюще заговорил Иван Егорович. — Возмещу я тебе убытки, — и повел подальше от людских глаз.
— Давай, председатель, говоры дэло, — сказал Армен, видя, что тот никак не решится начать. — Выжу — сэрьезный разговор будэт.
— Да! — бросился в атаку Иван Егорович. — Давай начистоту, без дураков, — и протянул сверток. — Вот здесь пять тысяч, больше у меня нет. Заплати людям за работу и уматывай отсюда.
Армен тонкие губы в щелочку вытянул, глаза сощурил:
— Обижаешь, председатель.
— Знаю, что мало, но нет у меня больше.
— Нэ в этом дело.
— Ну, я тебя прошу…
— Нэт, нэт, и нэ проси.
— Что же ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты, председатель, на месяц уехал куда-нибудь. Всэго на месяц. В Гагры, в Гудауту, в Сочи… Куда хочешь. Я все оплачу, любые путевки достану, а? Сдэлай доброе дэло, уезжай!
— Ты что, с ума сошел?! Какие путевки?! Сенокос на носу. На дальние луга пора ехать, а я с тобой тут… — задохнулся Иван Егорович.
— Значит — нэ можешь?
— Не могу и не хочу! И ты давай не финти! Бери деньги и… уматывай.
— Нэт, председатель. Взяток нэ бэру, только даю. Поэтому так нэ пойдет.
— Что значит «не пойдет». Да я завтра в милицию…
— Нэ нада милиции. Сядь, все расскажу. Нэ хотел до конца работы гаварить. Тэперь скажу. Сядь, — и дождавшись, когда председатель присел на пень, сказал: — Беда большая у меня зимой случилась. Отэц умер.
— Тяжелая утрата, — посочувствовал Иван Егорович. — Болел сильно?