— Сможешь, — поспешил утешить его комсорг. — Врач сказал — ничего страшного, только шрамы останутся…
— Не о том я, — отмахнулся Лешка. — Не успею. Застрелит медведя председатель. Когда-то случай еще представится, — и вдруг тихо попросил:
— Вере только ничего не говори.
— Ты что?! — отшатнулся от него Олег. — Она же замужем.
— Не той… Вяткиной Вере, — прошептал Лешка.
В деревню комсорг гнал вовсю. Нужно навестить Лешкиных родителей, сообщить как-то помягче. Один он у них. И вспомнилась просьба: «Надо же, Вяткина Вера… Когда успели? Вместе не ходили… А что, Лешка, парень серьезный. Вот только… — Олег глянул направо, где на сиденье, наполовину выдвинутый из самодельных ножен, лежал Лешкин нож. Солнце сквозь стекло играло на лезвии, и оно блестело зло, остро. — А ведь дядя Егор вчера телка зарезал… — пришло вдруг в голову. — И если сказать ему для чего, отдаст шкуру, не пожалеет».
«Москвич» влетел в деревню и вдруг остановился в клубе пыли. Прямо по улице стоял дом Лешки Зыкова, вправо, в глубине переулка виднелась изгородь двора дяди Егора.
«Если только попробовать? Только попробовать… Неужели не смогу? Неужели струшу?» — комсорг глянул на зло поблескивающую сталь ножа, и дрожащей рукой двинул рычаг, включая передачу.
Привет из родных мест
I
Дед Григорий умирал на первый день троицы. Принесенные им накануне ветки и травы вяли, наполняя комнату запахами леса, поля, речной поймы… И, может быть, поэтому не хватало дыхания, сохло во рту.
У деда ничего не болело. Да он и не помнил, когда болел. Все свои восемьдесят два года протолкался на ногах, до сегодняшнего дня не знавших усталости.
Он лежал на старинной деревянной кровати, уставив выцветшие глаза в потолок, темнея на подушке сразу похудевшим лицом. Над кроватью на рисованном коврике с целующимися лебедями висели ружье и патронташ. На стенах везде фотографии в рамках. Сам дед с покойной женой, умершей двадцать лет назад. Все шесть братьев, не вернувшихся с войны, и сын Иван. Совсем маленький. Побольше. В военной форме… Потом с женой, детьми… Ивановых фотографий больше всего. Оно и понятно — единственный сын.
— Ваньке телеграмму в Москву отбейте, — медленно, отрешенно, будто уже из потустороннего мира, ронял дед Григорий.
— Да што, ты, батюшка, вштанешь ишшо, — шамкала беззубым ртом пришедшая проведать соседская бабка Василиса.
— Не перечь, а слушай. Сказал не встану, знаю, чай…
— Ну и не ершись. Без тебя, поди, понимаем. Не ты первый…
— Кобеля Лешке Мужикову отписываю, — с трудом собирая мысли для последнего наказа, тянул дед Григорий.
— И-и-и! У Лешки две шобаки, куды ему ишшо, — буднично возразила бабка Василиса.
— Такой нету. Такая на весь свет одна. — Дед дернулся телом, то ли в судороге, то ли пытаясь встать и решить судьбу любимой собаки. Заметив это, бабка Василиса поспешно согласилась:
— Знамо нету. Никто и не спорит. Лежи, милый, лежи давай…
— Все, что в дому, сыну моему Ваньке завещаю. И деньги все, что на книжке, и ружье свое… — уже спокойней продолжил дед Григорий.
— Знамо ему, кому же еще… Один он у тебя… — поддакнула бабка Василиса.
— А дом родительский пущщай на месте стоит…
Ушедшая было в свои мысли, бабка Василиса согласно кивнула головой и уже начала привычно:
— Знамо… — как вдруг замолчала, удивляясь необычному наказу. Наконец сообразив, что к чему, всплеснула руками:
— Ить чего удумал, супостат, прости меня гошподи. Деревню всю, как есть, подчистую сносят, на главную усадьбу всех гонют, а он… Кто тебе тут дом сторожить будет? Ить надо же… Из ума выжил. Все сыну — Ваньке… Ивану Григорьевичу. Он приедет и решит…
— Нет, — медленно, но твердо произнес дед Григорий и снова шевельнулся. — Дом останется тут. Потому как и дед мой тут лежит, и отец, и мы все отсюда на войну уходили — Иван, Петро, Яша… Нет, Степан, потом Яша… Вихтор, Бориска… Я раньше их. Я сразу за Яшей. Все мы здеся росли. Я вон там спал мальчонкой… — Он хотел повернуться, показать место, но только шевельнул рукой да закрыл глаза. Дед помолчал и потом снова заговорил уже глуше: — Наш это дом, вместе с нами пусть и стоит… Потому как и меня тут положат…
— Знамо положат, так не оставят, — зачастила бабка Василиса. — К самому времечку приспел. А то бы на главной усадьбе хоронили… Вон уже последние срубы разбирают. Ой-ей-ей-ее! Гошподи, за что наказываешь. Покидаем родные места-местечки-и-и. Ой-ей-ей-ей! — Она внезапно оборвала свои причитания, провела ладонью по лицу и добавила: