— Он где до этого работал? — спросил я, в душе сочувствуя ему.
Начальник неожиданно смутился.
— Он к нам из ПТУ. Характеризовался положительно.
— Давно? — насторожился я.
— Да уж года два…
— Вот это да-а-а! А говорите — недавно.
— Дык, знаете… Трудно распознать… Знал бы, выгнал сразу…
— Он что, замечен в чем-то?
— Нет… Но вы-то не зря приехали?!
— Ах, вон что… — Итак, начальник цеха беспокоится не за Ражникова, а за себя, и я не удержался. — Вы зря переживаете. Может, это… родственник мой. Вот решил проведать.
Маленькие глазки уставились на меня непонимающе. Потом начальник цеха рванул дверь бытовки и крикнул громко:
— Ражников!
— А! — раздалось из глубины помещения. — Чо?
— Иди сюда! «Чо-о-о!» Родственник к тебе. Проведать… — напоследок съехидничал начальник цеха и, рассерженно фыркая, покатился дальше.
Ко мне не спеша, вытирая руки паклей, подошел парнишка лет восемнадцати.
— Ты — Ражников? — удивился я.
— Я, а чо? — ломкий юношеский басок, открытое бесхитростное лицо.
— Из ОБХСС, — протянул ему свое удостоверение.
Он непонимающе, мельком глянул на мою красную книжицу и простодушно сказал:
— А зачем я вам?
— Покажи рубль, — тон мой не допускал возражений, и Ражников без тени страха, а, как мне показалось, даже с гордостью вытащил из кармана и протянул на раскрытой ладони кружок белого металла.
Это был не рубль. Он скорее походил на медаль и был в два раза больше настоящей монеты. На одной стороне герб Советского Союза — сделан чисто, на совесть. А на другой — чей-то профиль. Рубленые черты лица. Римский нос… «Император какой-то!» — понял я и спросил:
— Литье?
— Да.
— И сколько ты на него потратил времени?
Ражников весело посмотрел на меня и засмеялся:
— А вы никому не скажете?
— Нет, а что? — мне почему-то нравился этот парень.
— Я тут поспорил с ребятами, что быстро сделаю. А пришлось повозиться. Во вторую смену оставался. Герб долго не получался. Штук десять испортил. Скажите, похож?
— А куда ты хотел его сбыть?
— Как — сбыть? — искренне удивился он. — Ах, вон что! Да вы что? Это ради интереса. Ведь трудно очень. А вы…
— Для интереса, говоришь? — переспросил я, не зная, собственно, как продолжать разговор.
— Ну, сначала… поспорили мы — сделаю, не сделаю. А потом уже самому интересно стало. Его я никому не отдам. Он мне, может, дороже сотни. А вы — сбыть… слово-то какое… — он обиженно умолк, упорно глядя под ноги.
Я понимал — пропесочить этого «мастера» нужно, иначе завтра он и не то сделает, или кто другой его умением воспользуется. Есть хваты!
— С кем поспорил?
— Со мной, — вдруг знакомо пискнуло рядом. Я обернулся. Сзади — откуда только взялся, стоял парнишка одинаковых лет с Ражниковым, но ниже ростом, и лицо — маленькое, и какое-то птичье.
— Точно. С Комариком мы, — оживленно подтвердил Ражников.
Кличка как нельзя лучше подходила к парнишке.
— И на что? — задал я глупейший вопрос.
Комарик недружелюбно смотрел мне прямо в глаза и молчал.
— Да, так… Друзья мы… — пробормотал Ражников.
— Ну-ну! — прикрикнул я, не понимая роли Комарика в этой игре.
— На литр водки… — выдохнул, заливаясь краской стыда, Ражников.
Я щелкнул зажигалкой.
— Курить нельзя, — пискнуло рядом.
— И… давно вы дружите?
Комарик молчал, глядя на меня теперь уже с открытой злостью.
— Да уж лет пять, — обрадовался Ражников перемене темы разговора.
— Хм! Где у вас тут курилка?
— Вон в углу. Комарик, покажи. А меня вы отпустите, пожалуйста, мастер трудное задание дал… — попросил, смущаясь, Ражников.
— Ладно, иди. Только твое изделие я пока не отдам. И завтра ко мне в десять ноль-ноль. Вот повестка. Понял?
Смакуя сигарету, я упорно избегал встречаться взглядом с Комариком. Мне почему-то было неловко. Молчание затянулось. И все-таки первым не выдержал я.
— Зачем ты звонил?
— А что, нельзя?
— Можно. Но, во-первых, — это не преступление…
Комарик не дал мне закончить:
— Значит, ему ничего не будет?! Ух, зря я с вами связался… — писк его раздавался у меня в ушах зло, и отрывисто.
— Мы предупредим Ражникова, и мастеров, и руководство цеха…
— Значит, его не посадят?
— Ведь он твой друг?
— Дру-уг, всегда ему везет во всем, и Нинка… Она… Она с ним… Посадите его хоть на пятнадцать суток, — глаза его сверкали, голос срывался.