— Не сможет он этого. Нет.
— Вы уверены?
— Я за Волосатова голову наотрез даю. Вы его просто не знаете. А я знаю.
«Не многого твоя голова стоит… — подумал Попов, и вдруг его осенило. — Если он так ручается за своего дружка, значит… Значит — он убийца! Он — сам!»
— А теперь скажите — где вы были прошлой ночью?
Попов весь превратился в слух, даже перестал массажировать опухоль на своей щеке.
Чудов глубоко вздохнул, так что выпрямился весь, мотнул головой и ответил:
— Не могу я сказать, честное слово. Это будет подло с моей стороны.
— Этот ответ меня не удовлетворяет. Вы понимаете, что вас подозревают в убийстве? — следователь произнес это обычным тоном, а Попов вдруг не выдержал и сказал громко:
— Он и есть убийца!
Чудов дернулся, пригнулся, а следователь крикнул сердито:
— Товарищ курсант, ты мешаешь вести допрос. Еще одно слово и я попрошу тебя выйти.
Наступило молчание. Чудов сидел сгорбившись, глядел себе под ноги. Следователь что-то чертил на листе бумаги, и тугие желваки ходили на его скулах. Наконец, он заговорил:
— Для какой цели хранили винтовку?
— Ондатр хорошо из нее стрелять, — голос Чудова звучал невнятно.
— У кого взяли?
— Не скажу, один в ответе.
Когда увели Чудова, следователь встал, прошелся к окну. Попов закурил сигарету, а ему предлагать не стал.
За окном посветлело. Из-за тучи вышла луна. Попов хотел уже выйти во двор, как послышались голоса, дверь распахнулась. Бранников, Сердюк и пожилой человек в штатском, которого Попов видел в толпе на месте происшествия, вошли шумно, громко переговариваясь.
— Александр Сергеевич, — улыбаясь, обратился к следователю Сердюк. — Пистолет нашли у Волосатова — «парабеллум». Стреляли из него недавно.
— А сам Волосатов?
— Куда он денется, взяли.
— Здесь он, в машине, — подтвердил и Бранников. — С ним Прокопьев. Он сдаст Чудова и Волосатова в отдел, оформит задержание у дежурного. А я здесь останусь. Насчет личности убитого есть кое-какие соображения, ну и еще мелочи… Завтра приеду. А вы, Александр Сергеевич, машину с Прокопьевым сразу же обратно. Хорошо? Да, и курсанта нашего захватите с собой.
— Товарищ майор, разрешите остаться. Ну, пожалуйста! Я вас очень прошу! — взмолился Попов.
— Куда ты, мил дружок, с таким глазом? Заплыл весь. Врачу показаться нужно. Поезжай, — Сердюк дружески положил ему руку на плечо.
— Правый-то смотрит. Товарищ майор, синяк, он и есть — синяк. Ничего страшного! Подумаешь… Да у нас на занятиях по «самбо»…
— Решай сам. Если хочешь оставайся. — Бранников обернулся к следователю. — Завтра мы устанавливаем, чем занимался Чудов ночью, и, естественно, личность убитого. Так?
— Я согласен, — следователь сложил бумаги в папку и закрыл ее. Кнопка зло хрустнула. — Еще раз осмотрите машину Чудова, его вещи, а то сегодня наспех, да в темноте…
— Зря, Александр Сергеевич, сам смотрел, — сказал улыбаясь Сердюк.
«И чего он вечно улыбается? — подумал Попов. — Я, например, обиделся бы. Его обвиняют в недобросовестности, а он… улыбается».
— Ну, хорошо. Если что, я с утра в прокуратуре. Поехали.
К машине вышли все. Попов попытался за стеклами рассмотреть Прокопьева, но ему это не удалось.
VII
Председатель сельсовета Павел Фомич, пожилой и по виду очень добрый человек, притащил из дома два комплекта постельных принадлежностей и расшатанную раскладушку, которую установил напротив видавшего виды казенного дивана в кабинете. Он раз десять, наверное, извинился, что гостиница еще недостроена. А Попов был рад: «Всю ночь рядом с Бранниковым буду, вдруг, да что узнаю…»
Ночь выдалась теплая и светлая, хоть книжку читай. Где-то неподалеку горланили пьяные, и Попов никак не мог заснуть. «Праздник сегодня, что ли?»
— Товарищ майор, вы не спите? — окликнул он тихо Бранникова.
— Нет, — раскладушка заскрипела.
— Я, извините, может не вовремя…
— Давай, все равно не заснуть. У нас в отделе только Сердюк может спать в любой обстановке.
— Вот что хотелось… — Попов невольно запнулся, но, поборов робость, сказал: — Например, жил человек, к чему-то стремился, что-то искал и вдруг его убили. А тот, кто убил, остается жить. Пусть в тюрьме, но не навсегда же… Несправедливо это.
— Зато гуманно, — раскладушка снова заскрипела.
— Какая же это гуманность? У убийцы всегда остается шанс выжить. Ведь мы ставим его своей гуманностью в более выгодное положение — убивай, будешь жить! А по-моему, так высшая гуманность по отношению не к личности, а ко всему обществу — лишить и убийцу жизни, чтобы другим неповадно было. Можно простить почти все — и кражи, и… ну, в общем, многое, но убийство?! — Попов поднялся с дивана и сел. — Ну, как они могли? Ведь еще молодые — и Волосатов, и Чудов. В голове не укладывается.