— Ну.
— Что «ну»? Приезжал или нет?
— Ну.
— Приезжал, значит. А где он сейчас?
— Зеленый «Москвич»?
— Балда! — рассвирепел Наум Федорович. — Доктор где? Вячеслав Константинович?
— Так бы сразу и сказали, а то — балда, — обиделся мальчишка. — Дядя Слава вам нужен?
— Да-да!
— Он во-он у деда Романа чаи гоняет, — и указал куда-то в даль улицы.
— Садись, покажи.
— Не-а, некогда мне. Дядя Слава просил червей накопать. Мы сейчас с ним за карасями, на Боровое двинем… Я мигом… — И помчался по переулку.
— От подлец! Маленький, а уже… — вне себя от ярости произнес Наум Федорович. — Поехали. Где тут дед Роман живет? Ну, я ему сейчас!.. «Чаи гоняет»! Стой! Стой! — закричал он шоферу. — Вон он. Держи его…
Через несколько минут, преодолев отчаянное сопротивление деда Романа, который старался всеми силами усадить приехавших за стол и даже выставил запотевший кувшинчик медовухи, Наум Федорович вводил заведующего хирургическим отделением городской больницы в курс последних событий. Вячеслав Константинович хмурился и сам торопил шофера. Белая «Волга» с красным крестом, завывая сиреной, мчалась по шоссе, заставляя другие автомашины сворачивать на обочину.
Когда они подъехали к больнице, операция еще шла. Вячеслав Константинович, настрого запретив главному врачу двигаться дальше своего кабинета, исчез за стеклянными дверями.
А Наум Федорович стал мотаться из угла в угол, представляя, какие кары посыплются на его голову, если операция закончится неудачно. «Дочке бы институт закончить… До пенсии семь лет. Не повезло…» Он понимал — в случае неблагополучного исхода в первую голову влетит ему — главврачу. Там, вверху, разбираться не станут, почему заведующий хирургическим отделением в нужный момент отсутствовал? А то, что он уже два года в отпуске не был, это плевать. В один момент все твои заслуги, старания, планы перечеркнуты грязным самосвалом. Сколько лет шел к нынешнему благополучию Наум Федорович… Сколько сил положил…
Пришел вот таким петушком, как Васильев. Нет, не задирался, — думал. Этому что, ляпнет, а там хоть трава не расти. Как же, смелый — начальству перечит… Нет, к посту главврача долгий и трудный путь, не каждому дано. Наум Федорович даже вскинул гордо голову, но вспомнив ситуацию, вновь понурил ее.
Недавно намекали насчет облздрава. Издалека, правда. Но он откажется. Здесь его работа устраивает, привык. Конечно, ежели замом… А так — нет…
«Будет тебе на орехи! — мысленно воскликнул Наум Федорович и подошел к окну. Прижался лбом к стеклу. — Никто не предложит в облздрав. Никто не посочувствует. Ах ты, незадача! Надо же так… Не дай бог…»
Наконец в кабинет вошел Вячеслав Константинович.
— Что там?!
— Я бы лучше не сделал, — довольный, произнес тот, усаживаясь на стул. — Сложная операция. Молодец, Сергей! Способный парень…
— Это какой такой Сергей? — насторожился Наум Федорович.
— Васильев.
— А Леонид Тарасович что?
— Он ассистировал.
— Ловко устроился, — не выдержал Наум Федорович. — Значит, в сторонку… Я переживаю… А кто разрешил?! — на всякий случай напомнил он. — Я категорически…
— Нельзя было медлить, — примиряюще сказал Вячеслав Константинович. — Ведь ты сам врач, должен понимать…
— Какой я врач?! — махнул устало рукой Наум Федорович. Он стал успокаиваться и снова уверовал в свою счастливую звезду. — Когда-то был терапевтом и, говорят, неплохим… А сейчас… Койки, простыни, запчасти к машинам, сметы… Грыжи от аппендикса не отличу…
— О! — воскликнул Вячеслав Константинович, обводя взглядом кабинет главного врача. — А где цветной телевизор? Где еще кресла?
— А-а! — с досадой протянул тот и положил под язык таблетку.
— Однако, трус ты, Наум Федорович, трус и перестраховщик, — совсем незлобно сказал Вячеслав Константинович. — До сих пор, поди, дрожишь?
— Нечего мне дрожать, — сказал Наум Федорович уже твердо, обретая прежнюю уверенность, а сам подумал: «Такие смелые, как ты, никогда главными врачами не бывают, а если их и ставят, то ненадолго», — и, продолжая мысль, добавил вслух: — Я уже скоро двадцать лет главврачом. Все повидал. Устал бояться…
III
Неделю Юрий Петрович пролежал, борясь с болью. Правая сторона тела была словно чужая. Каждый поворот головы, каждое движение причиняло боль, выдавливало испарину. И как-то так получилось, что даже в мыслях Юрий Петрович разделял себя на две части. Левая была хорошая, здоровая. Можно поднять руку, можно взять книгу. Правая досаждала массой хлопот. И в глубине ее застыла, постоянно ждала боль. Но только неделю смог Юрий Петрович пребывать в бездействии. Больше не выдержал.