Косарев хотел окликнуть Самохина, да передумал, присел за куст. Самохин суетился во дворе птичника, воровато оглядываясь. Зашел в сторожку. Опять вышел. Выплеснул из ведра на помойку.
«Чего это он? Видать, не одну курицу уволок… Иначе, чего бы ему не спать после ночи? Старается, бдительность показывает. А это еще куда? С корзиной на чердак?! Вон где он прячет совхозных курочек… Ясно! Погоди, закончится это дело, я тебя прижму, пищать будешь. Спасибо скажи, не до тебя сейчас…» Косарев глянул на выкатившееся из-за горизонта солнце и заторопился дальше. Не дай бог опоздаешь — Сердюк не потерпит. Вот жизнь… Тьфу! Ни покоя тебе, ни отдыха. То ли дело было участковым… Ведь двадцать два года… И ничего, даже хвалили. Звезд с неба не хватал, но и в хвосте не плелся. Потом новое начальство — Бранников, Сердюк — и пошло! Не так работаешь, профилактики нет, людей не знаешь… А зачем их знать? Случится что — прибегут. И вот всегда так, у самих не получается — подчиненные виноваты. Как милостыню бросили — перевели в уголовный розыск. Нет, мне бы только до пенсии…
Деревня открылась внезапно, сразу за холмом. Вытягивалось по улице стадо. Рев коров, щелканье кнута, понукание хозяек, звон подойников. И так захотелось неспешной спокойной жизни, так захотелось бросить все к черту, забыть. И Волосатова, и это убийство, и пистолет, висящий тяжелым камнем под мышкой, и Сердюка с его вечно улыбающейся рожей, с его придирками…
Пастух, невысокого роста, худощавый мужчина, с дочерна загоревшим лицом и хитрыми глазами, сказал коротко:
— Доигрался, значит. А ведь предупреждал я его. Предупреждал, — и пошел за стадом, с ожесточением щелкая кнутом.
Косареву пришлось догонять его.
— Не знаешь случайно, в ту ночь Волосатов был у матери?
— Откудова мне знать? Я у них не ночую. Видел вечером — шел пьяный. На рогах шел… Пол-литра при нем было.
Пришлось Косареву довольствоваться этим.
Одна соседка Волосатовых сразу в крик:
— И когда вы его посадите?! Пьяный каждый божий вечер шляется. Матерится как сапожник. Мово мужика спаивает. Доколь с ним мучиться будем? Аль управы на него нет? И в запрошлый вечер был. До утра песни горланил, мать с сестрой гонял. Наказанье и только. Засветло ушел. У людей сыновья как сыновья…
На шум вышел муж.
— Да не кричи ты, чертова баба. Человеку не дашь слово сказать, — и уже Косареву: — Не слушайте ее. Он парень неплохой. Пьяный частенько бывает. Песни поет. Матерится маленько, дык это Для красного словца, без злобы…
От этих слов супруга пришла в ярость:
— Хороший он у тебя?! Да если он еще раз появится во дворе, да я его… Оба вы пьяницы ненасытные. Оба! Тот-то хоть молодой, а ты старый дурак. Только бы и лакали ее…
Вторая соседка — пожилая учительница, говорила медленно, словно прожевывая каждое слово. И это Косарева злило. «Чего мямлить? Или бывший любимчик из учеников, или боится…» — думал он, нетерпеливо поглядывая на дорогу.
— Пить он стал. Раньше этого не было. В девушку влюбился. Там, в Заозерном. Видела я — хорошая… Но другого предпочла. Вот он и не сдерживается, — учительница замешкалась. — Нет-нет, я его не оправдываю, но вы сами мужчина, поймете. В ту ночь, о которой вы говорите, был он пьяный сильно. До утра песни пел, да такие жалобные, сердце прямо разрывалось…
Мать и сестра тоже подтвердили алиби Волосатова. Мать несколько раз за ночь ходила успокаивать сына. И ушел он утром, даже не позавтракав, торопился на работу. Проспал немного. В восьмом часу ушел.
Косарев вышел на улицу в расстроенных чувствах. Плакали мечты о скором отдыхе от этого проклятого дела. Опять ищи, опять доказывай. Не зря значит Сердюк сомневался.
XII
Попов проснулся от движения в кабинете. Щека болела меньше. Пожилая женщина мокрой тряпкой вытирала пол. Ни Бранникова, ни раскладушки не было.
— Доброе утро, — приветливо поздоровалась женщина, заметив, что он проснулся.
— Утро доброе, — Попов глянул на часы. Восемь! — А где майор Бранников?
— Не знаю, не видела. Председатель наш — Павел Фомич был, раскладушку забрал. Сказал, чтобы я вас полдевятого разбудила. Больше никого не было.