Сердюк хотел «принять» Самохина у крайних домов, но передумал — помаячил у речки, напротив дома Галилова, и присел в кустах. Через несколько минут подошел Косарев.
— Товарищ старший лейтенант, сколько можно ждать? Всю ночь, весь день во рту крошки не было. Курсант, поди, выспался. А я глаз не сомкнул…
— Ладно, мил дружок, иди подкрепись, а через час закрой подход к дому с улицы. — Не мог Сердюк равнодушно смотреть на это толстое лицо, на безразличные глаза, на хитрую усмешку… «Глаз он не сомкнул!» А кто Самохина просмотрел? Была бы моя власть — гнал бы тебя, мил дружок, из милиции метлой. Как курсант там? Хоть бы не оплошал. А то Парасов съест его. Очень уж он любит награды. Может, и подполковника получит. А что? В майорах уже давненько.
Сердюк вплотную придвинулся к тропе, чтобы в темноте не пропустить Самохина. В том, что он придет, Сердюк не сомневался ни секунды. Все встало на свои места. Он боялся не наказания, он боялся новых жертв. По сути его уже нужно наказывать — не догадался насчет Самохина. Нет, подозрения были. Косарева посылал. И сам шел — мальчишки помешали, отвели в сторону.
А ведь теперь не накажут. Хвалить будут. Привычка — судим по результатам. Хороший результат — молодец. Плохой — наказать. Формально все. А ведь за этим — люди. И Косарева хвалить будут. Может наградят… Как же, участвовал в операции. Тьфу ты! Тихо. Идет. Иде-е-ет, мил дружок. Держись, курсант!
XXVI
Время шло. Вновь наступили сумерки, вновь загорелись огни в окнах. Лишь в доме Галилова было темно. Попов сидел на диване и думал, какой он неудачник. «Зашел бы этот в дом. А я бы его… Правда, что я мог сделать, раз тот не зашел, не выскакивать же в окно, не бежать следом. А почему не бежать. Хотя бы увидел, кто он. Ведь на меня надеялись. Сиди теперь на диванчике, а там, может, уже взяли преступника. Конечно, ждать не будут. Сердюк скажет: «Посиди, мил дружок, раз голова не варит, посиди. Боялся инструкцию нарушить, посиди, подожди…» Но ведь там, во дворе был Косарев?.. А может?.. Все правильно, Косарев его пропустил к крыльцу, а когда тот шел назад: «Руки вверх!» А ты сиди…»
Вдруг посторонний звук коснулся его уха. Попов вскочил, метнулся к окну. Кто-то возится у двери. Тихо звякнул замок. Луч фонарика проследовал на кухню. Попов встал у дверного проема. Луч уперся в заднюю стенку печки. Попов вдруг почувствовал, что рядом с ним есть еще кто-то. Третий! Сердюк? И, внезапно успокоившись, протянул руку. Их руки встретились, и Попову показалось, что он в темноте увидел веселую усмешку в глазах Сердюка, хотя темнота была, ничего не различишь. Попов крепко сжимал руку старшего товарища, она была горяча. Ночной посетитель, подсвечивая себе фонариком, выломал из задней стенки печи кирпичи. Что-то зашуршало. Попов почувствовал пожатие и понял: «Пора!» За день он рассмотрел здесь все до мелочей. Пальцы безошибочно нащупали выключатель. Свет!
— Руки вверх, мил дружок, — сказал Сердюк.
Человек метнулся сначала к окну, потом упал животом на пачки денег.
— Это мое! Не отдам! — он кричал, задрав голову вверх, и Попов увидел знакомое родимое пятно. Удивился, узнав Самохина, и прозевал, когда тот бросился на Сердюка. В последний момент кинулся между ними, но удар в плечо отбросил его к стенке. Сердюк! А они уже схватились вплотную. Потом распались, и две руки медленно вытягивались, дрожа от напряжения. Правая, с длинным блестящим ножом — Самохина, и левая Сердюка… Попов вцепился в руку Самохина, стараясь вырвать нож, не чувствуя боли в порезанных пальцах.
— Рукояткой… — подсказал Сердюк.
И Попов опомнился. Выхватил пистолет. Самохин медленно осел на пол. Попов вновь размахнулся, но руку перехватили.
— Не надо, хватит. Фу-ух! — Сердюк устало улыбнулся уголками губ. — Приболел что-то… Температура… — и достал сигарету.
Попов стоял остолбеневший. Он все никак не мог прийти в себя.
— На, закури, — глаза у Сердюка были какими-то необыкновенно блестящими.
Попов поднял руку. Она была в крови. Вторая, с пистолетом, тоже…
— Порезался все-таки, мил дружок. Ну разве так можно? Ничего. До свадьбы заживет. — Слова Сердюка доносились издали, глухо.
Зашевелился Самохин. Попытался подняться.
— Сидеть! — и уже мягче: — Сиди, не трепыхайся.