Можно попытаться сохранить свет, заснять его. Или, как Моне, писать один и тот же собор в разное время суток. Он отлично знал, что делает. Собор — всего лишь фокус, капкан для поимки лучей. Но что касается запахов, это невозможно. Нет фотопленки, записывающего устройства или чего-то такого, что могло бы зафиксировать аромат. За тысячи лет человечество так и не удосужилось изобрести прибор, способный сохранять запахи. Человечество просто проспало! Разве не странно, что до сих пор нет такого устройства? Хотя нет, есть одно-единственное, появившееся задолго до развития технологий, старое, аналоговое. Конечно, язык. Нет другого средства, поэтому приходится улавливать запахи и отмечать их особенности в очередном блокноте. Мы помним только тот аромат, который успели описать или сравнить. Интересно, что даже названий запахов не существует. Господь Бог или Адам просто не сделали свое дело как полагается. С цветом совсем иначе: когда говоришь «красный», «синий», «желтый», «фиолетовый», сразу понятно… Нам не дано прямо назвать запах: всегда в сравнении, всегда описательно. Пахнет фиалками, печеным хлебом, водорослями, дождем, мертвым котом… Но это все не названия запахов. Какая несправедливость! Или эта невозможность скрывает какое-то другое знамение, которого нам не понять…
Так что я ездил, собирал запахи и послеполуденный свет, составлял каталог. Нужно было точно и подробно описать, какой аромат какие воспоминания возвращает, какой человеческий возраст пробуждает прежде всего, какое десятилетие мы можем оживить с его помощью. Все это я подробно описывал и отправлял Гаустину, чтобы, если понадобится, запахи могли быть воссозданы в клинике. Даже делались попытки законсервировать молекулы. Хотя по мне, так Гаустин переусердствовал. Намного легче было поджарить ломтик хлеба или растопить немного асфальта.
15
Я узнал о Гаустине и клинике, когда только приступил к созданию романа о тайном чудовище прошлого, его мнимой невинности и о том, что может произойти, если мы начнем возвращать былое с терапевтической целью. Работа в клинике и написание романа напоминали сообщающиеся сосуды. Я даже иногда переставал понимать, что из этого реально, а что нет. Фрагменты одного перетекали в другое. Однако так или иначе, главной задачей в обоих случаях было воссоздание прошлого.
Придет ли снова Он, пожалеет ли его окоченевшее тело, остановившееся сердце и бледное лицо, произнесет ли: «Восстань, Лазарь»? И тогда замедлит ли прошлое свой ход, потечет ли вновь кровь по жилам, порозовеет ли бледная кожа лица, начнут ли двигаться застывшие члены, будут ли слышать уши, а глаза — видеть?
Или пока мы Его ждем, разные лжепророки, искусители и сумасшедшие доктора будут продолжать свои опыты над трупом прошлого и каждый раз получать чудовище вроде Франкенштейна? Можно ли оживить прошлое или хотя бы вновь собрать его? Нужно ли это делать? И сколько прошлого может взвалить на себя человек?
Господин Н.
16
Человек, которого я назову господином Н., сидит у себя в комнате, пытаясь воскресить в памяти то, что безвозвратно утеряно. Память потихоньку оставляет его, как оставили все друзья, когда он впал в немилость. Теперь у него нет друзей, его близкие умерли. Ему некому позвонить. А если о нас никто не помнит, существуем ли мы вообще?
Иногда случайные люди рассказывают ему какие-то истории, в которых он тоже присутствует. Но ничего такого господин Н. не помнит, ему кажется, все это выдумки и случилось с кем-то другим. Порой ему попадаются тексты, под которыми стоит его имя. Наверно, он был достаточно известен, а потом его стерли. Ему советуют пойти посмотреть свое досье, но в нем тоже почти ничего не осталось. Однако он узнаёт (ему нашептали), кто за ним следил.
И тогда он вынужден позвонить агенту, который им занимался. Тот сначала отказывался встречаться, но господин Н. сумел убедить его, что не намерен мстить. Даже извинился за беспокойство и сообщил, что хочет увидеться совсем по другому поводу. Что стал терять память и, прежде чем покинет этот мир, хотел бы собрать детали своей жизни. А агент оказался последним человеком, связанным с его прошлым.