Наконец мы уселись в кафе популярной в семидесятые сети, где прямо на месте выпекали пирожные, безе и круассаны с лимонной цедрой, корицей, ванилью и другими ингредиентами, характерными для того времени. Их готовили в печах и духовках с использованием форм и глазури той эпохи, как подчеркнула Лоте. Мы пили горячий шоколад популярного тогда сорта из фарфоровых чашек с золотой каемкой. Нас обслуживали официантки из семидесятых. В них было что-то такое, что вернуло меня в прошлое. Одно из моих первых почти эротических воспоминаний связано с высокими белыми ботинками. Точно такие же были на ногах официанток.
— Лоте, — спросил я у своего гида без обиняков, — а какое десятилетие выбрали бы вы: шестидесятые, семидесятые или восьмидесятые?
Она немного помолчала и ответила так же, как ответил бы и я. И более правильного ответа не выдумаешь.
— Любое, где мне было бы двенадцать.
27
Да, эксперимент в Орхусе был успешным, но все же оставалось ощущение музея, нечто сродни посещению Диснейленда в воскресенье. Эксперимент имел другую цель.
— Давай спустимся в шестьдесят восьмой, — сказал Гаустин, когда я вернулся.
Эти слова — «давай спустимся в шестьдесят восьмой» — мне понравились. Как будто Орфею предложили спуститься в подземное царство. Дело в том, что шестидесятые располагались на нижнем этаже. Там мы уселись в кресла лимонно-желтого цвета. Гаустин купил их на распродаже имущества какого-то местного подражателя Уорхолу, заплатив, как мне кажется, бешеные деньги.
Он вынул из кармана сигареты, на этот раз «Житан», закурил и выпустил ядовитый дым, который медленно разнесся по комнате. Затем открыл бутылку джина («Extra dry, — как его рекламировали на последней странице „Ньюсуик“ — с вас маслинка, а с нас все остальное»).
— Ну, рассказывай, — нетерпеливо произнес он. — Дания все еще тюрьма?
Я ответил, что ее скорее можно назвать музеем, и подробно рассказал о домах разных эпох, о квартире 1974 года, о еще нескольких комнатах, которые показала мне Лоте, сохранившихся такими, какими они были, когда в них жили обыкновенные люди, — с их историями, альбомами, чемоданами, одеждой на вешалках, хлебницей и вазой с искусственными цветами на холодильнике. Одна из квартир принадлежала турецким эмигрантам, гастарбайтерам — мужчине пятидесяти лет и его сыновьям лет двадцати. В пепельницах было полно окурков, и запах еще не выветрился. Мне даже стало любопытно, меняют ли их когда-нибудь.
— Проблема в том… — продолжил Гаустин, медленно проговаривая каждое слово, как бы собираясь с мыслями.
Не помню, упоминал ли, что он страдает бессонницей? Когда я оставался ночевать в клинике, то слышал, как он ходит по комнате, останавливается, заваривает чай или курит снаружи. Он напоминал Фунеса памятливого. Однажды я заметил, что, если мы сумеем повторить форму облаков, которые были в небе, скажем, тридцатого апреля 1882 года, можно считать, что мы достигли совершенства. «Ну да, — тут же включился в игру Гаустин, — а также если узнаем, как выглядел профиль собаки в четырнадцать минут третьего пополудни…»
Он полагал, что временное пребывание в режиме реминисценции, посещение прошлого с двух до пяти пополудни, потом выход из него прямиком в нечто другое, в уже незнакомое настоящее болезненно отражается на человеке. Это все равно что открыть портал между двумя сезонами и из лета сразу шагнуть в зиму. Или непрерывно перемещаться из темного в светлое пространство, из молодости в старость, резко, без промежуточной адаптации. Пребывание в каком-то состоянии в течение всего нескольких часов открывает окно в прошлое на слишком короткое время.
Гаустин налил себе еще джина 1968 года и сказал, что пора сделать следующий шаг, попробовать что-то более радикальное. И предложил построить целый город. Но город настоящий, не фикцию, состоящую из одной улочки и нескольких домов из стеклопластика. Начнем, например, с 1985-го. Я возразил, что не помню, чтобы в тот год случилось нечто необыкновенное, не считая того, что мы окончили школу и нас сразу забрили в солдаты. Оставался еще год до Чернобыля, потом тишина, радиоактивные дожди, дефицит йода, который мы добывали тайком…
— Но совсем необязательно, чтобы было что-то необыкновенное, — ответил Гаустин. — Время обитает не в экстраординарном, а в тихом, спокойном и уютном гнездышке. Если ты обнаружишь следы иного времени, то это случится неприметным днем после полудня, когда ничего особенного не происходит, кроме самой жизни… Не помню, кто это сказал, — засмеялся он.