— Ты же и сказал, — ответил я.
— Только и ждешь, чтобы приписать мне все, что тебе придет в голову. Но вполне возможно, именно эту мысль ты взял у меня. Итак, город начнется с восемьдесят пятого, — вновь оживился Гаустин. — Нужно вывернуть наизнанку этот год выпотрошить, как тогда говорили. С Горбачевым, Рейганом и Колем мы как-нибудь справимся, там остались четкие следы. Но нужно узнать, какие жаргонные словечки использовали, какие плакаты вешали, каких артистов боготворили, какие журналы читали дома; телепередачи, погода; необходимо достать подшивку «Огонька» за этот год. Сколько стоили брокколи и картошка, «лада» на Востоке и «пежо» на Западе. Отчего люди умирали и о чем спорили по вечерам в спальнях. Мы должны перепечатать день за днем все номера газет за тот год. Потом проделать то же самое с восемьдесят четвертым.
— Разве дальше идет не восемьдесят шестой? — спросил я.
— Не знаю, — ответил он, — может, все-таки лучше вернуться назад. Теряя память, наши пациенты будут попадать во все более раннее время и все чаще вспоминать ушедшие события. За восемьдесят пятым годом последует восемьдесят четвертый, затем восемьдесят третий и так далее. Я знаю, что тебе не нравятся восьмидесятые, но уж как-нибудь потерпишь. Реставрируешь их, наполнишь историями. О чем грустили в то время? Разумеется, мы можем оставлять подольше один и тот же год, как бы растягивать его или периодически повторять. Позже оформим и семидесятые, но уже в другом районе.
— Да, но станут приходить новые пациенты, для которых и девяностые будут прошлым, — возразил я. — Скорее всего, нам придется оформлять все десятилетия. Прошлое нарастает как снежный ком.
— До семидесятых мы уже дошли, — ответил Гаустин. — Там как-то радужнее, ярче, у тебя уже имеется опыт. Правда, клиника покажется тебе игрушкой по сравнению с городом. Там люди будут проводить круглые сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Они станут общаться, участвовать в разных событиях. Мы не знаем, как пойдет. Дальше — район шестидесятых, вот там ты развернешься. Можем растянуть шестьдесят восьмой на два-три года, если настаиваешь, — засмеялся он. — Некоторые годы тянутся гораздо дольше. Доберемся и до пятидесятых. Вот здесь особенно важно, какую сторону истории ты принимаешь. Хотя, надо сказать, эти годы были аскетичными для всех.
— А как поступим с сороковыми? — спросил я. — С войной?
Гаустин подошел к окну, постоял молча и сказал:
— Не знаю, правда не знаю.
О том, что он чего-то не знает, Гаустин говорил примерно раз в сто лет. Гаустин знал все. Или, по крайней мере, никогда не признавался в обратном.
Тогда, в послеполуденное время 1968-го или 2020 года — впрочем, никакой разницы, — Гаустин набросал план того, чему предстояло произойти. Выглядел этот план довольно логично и в то же время был лишен всяческой логики. Невинно и вместе с тем опасно. Опасность исходила от так называемого исторического порядка…
Он положил перед собой блокнот на спирали и увлеченно принялся рисовать планы городов и государств, записывать их названия, годы и хронотопы. Дымился «Житан», иногда Гаустин прикуривал сигарету, забыв погасить предыдущую. Глаза у меня слезились от дыма — я абсолютно убежден, что именно от дыма. Над будущим или прошлым, все равно, как мы его назовем, над тем, что рисовал Гаустин, угрожающе сгущались серые тучи. Конечно, это всего лишь метафора, подумал я тогда, пытаясь отогнать предчувствие…
Зачем ему был нужен этот эксперимент, почему он хотел расширить поле прошлого? Он добился того, что другим даже и не снилось. Одним из первых ввел понятие «лечение прошлым». В разных странах повсеместно открывались центры, которые использовали его опыт. Гериатрические клиники наперебой старались связаться с ним, заполучить его в консультанты, работать вместе. Он никогда ни в чем не участвовал лично, в основном посылал меня, чтобы я передал его отказ, всегда очень любезный, но категоричный. И хотя Гаустин чуждался публичности и отказывался давать интервью, его имя всегда упоминалось с уважением и трепетом, так обычно говорят о гении и эксцентричной личности, увидеться с которой удавалось очень немногим, что лишь упрочивало его статус легенды.
Беглец
28
Я назвал его Одиноким бегуном на длинные дистанции. В свое время все зачитывались одноименной сердитой книгой английского писателя Силлитоу. Признаться, я так и не прочитал ее, но название врезалось в память. В последнее время я помню больше заглавий книг, которые не читал, чем тех, что успел прочесть. Я не считаю это недостатком, воспринимаю как что-то неслучившееся.